авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Астрологический Прогноз на год: карьера, финансы, личная жизнь


Pages:   || 2 |

Системно-функциональный анализ категории падежа в русском языке

-- [ Страница 1 ] --

На правах рукописи

ЛУТИН Сергей Алексеевич СИСТЕМНО-ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ КАТЕГОРИИ ПАДЕЖА В РУССКОМ ЯЗЫКЕ Специальность 10.02.01 – русский язык

Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук

Москва - 2008

Работа выполнена на кафедре общего и русского языкознания Российского университета дружбы народов Научный консультант – академик РАЕН, академик МАНПО, доктор филологических наук, профессор Крылова Ольга Алексеевна (Российский университет дружбы народов)

Официальные оппоненты:

доктор филологических наук, профессор (Московский государственный Маркелова Татьяна Викторовна университет печати) доктор филологических наук, профессор (Институт языкознания Уфимцева Наталия Владимировна Российской академии наук) доктор филологических наук, профессор (Московский государственный университет Федосюк Михаил Юрьевич им. М.В. Ломоносова)

Ведущая организация:

Институт русского языка им. В.В. Виноградова Российской академии наук

Защита диссертации состоится “31” октября 2008 г. в 15 часов на заседании диссертационного совета Д 212.203.12 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора наук при Российском университете дружбы народов по адресу: Москва, ул. Миклухо-Маклая., д. 6, Филологический факультет, зал № 1.

С диссертацией можно ознакомиться в Научной библиотеке Российского университета дружбы народов (117198, Москва, ул. Миклухо-Маклая, д. 6).

Автореферат разослан “_” 2008 г.

Ученый секретарь диссертационного совета кандидат филологических наук Н.Ю. Нелюбова

Общая характеристика работы

Настоящее диссертационное исследование посвящено системно функциональному анализу категории падежа в русском языке.

Интерес ученых к выделению, описанию и осмыслению падежей как составных элементов целостной подсистемы языка, по-видимому, столь же древен и стоек, как попытки человека структурировать окружающий мир и систематизировать наблюдаемые явления. Уже в V до н.э. мы находим достаточно законченную и системную падежную доктрину в знаменитом древнеиндийском «Восьмикнижии» Димри Дж. П. Панини – первой дошедшей до нас грамматике санскрита. Почти в то же время Аристотель в своей «Поэтике» впервые вводит термин "падеж", который впоследствии прочно закрепится в европейской лингвистической традиции (), а в античности станет предметом бурной дискуссии перипатетиков (последователей Аристотеля) и стоиков.

Видный представитель александрийской грамматической школы Дионисий Фракийский, его последователи Диомед (IV век н.э.) и Присциан (V в н.э.), с одной стороны, Универсальная грамматика Ф. Санчеса «Минерва» (1587 г.) и «Общая и рациональная грамматика» Антуана Арно и Клода Лансло (1660 г.) – с другой, намного приблизили нас к современному пониманию падежа.

Что касается русской лингвистической традиции, то здесь выдающийся вклад в описание категории падежа (как с чисто терминологической, так и с содержательной точки зрения), безусловно, внес М.В. Ломоносов, опиравшийся в своих исследованиях как на упомянутую выше рациональную грамматику Пор-Рояля, так и на труды своих российских предшественников – Лавретния Зизания (1596 г.) и Милетия Смотрицкого (1619 г.). Ломоносовская терминология прочно утвердилась в отечественной науке и практике преподавания русского языка.

Разработка принципов выделения падежей в русском языке и анализ их семантики стал органической частью лингвистических концепций таких классиков отечественного языкознания конца XIX-начала XX вв., как А.А. Потебня, Ф.Ф. Фортунатов, А.А.

Шахматов, А.М. Пешковский.

Вместе с тем, подлинный интерес к структурному построению категории падежа как целостной языковой подсистемы, к содержательной классификации падежей, к выявлению их поверхностной и глубинной семантики появился лишь в 30-ые годы XX века.

Начало целому ряду специальных исследований, посвященных категории падежа, положила работа выдающегося датского лингвиста Л. Ельмслева «La catgorie des cas.

Etude de grammaire gnrale». Практически одновременно появляются знаменитые работы Р. Якобсона «К общему учению о падеже» (1936 г.) и А.В. де Гроота «Les oppositions dans les systmes de la syntaxe et des cas» (1939 г.). Новый всплеск интереса к категории падежа возникает в связи с появлением в середине 50-ых годов работ Е.

Куриловича по падежной семантике и новой работы де Гроота (1956 г.), значительно пересмотревшего свои взгляды.

Новым словом в изучении категории падежа стала «падежная грамматика» Ч.

Филлмора, впервые опубликованная в 1968 г. Отказ от учета формальных способов выражения падежных значений и перенос анализа в плоскость «глубинных структур» и «семантических ролей аргумента» оказался весьма востребованным на том этапе развития лингвистики, особенно американской, и породил целый ряд самостоятельных моделей «падежной грамматики» (модель Чейфа (1975 г.), локалистская модель Дж.

Андерсона (1971 г.), модель, основанная на тематических отношениях [Jackendoff 1972] и [Gruber 1976] ), модель, разработанная в рамках тагмемики [Pike K.L., Pike E. 1977] и «матричная» модель У. Кука (1979 г.).

Невозможно переоценить и вклад отечественных языковедов в разработку проблематики падежа. Это и "формальные" теории В.А. Успенского ([1957 г.), А.В.

Гладкого (1969 г.;

1999 г.), И.А. Мельчука ([1974;

1998 г.);

А.А. Зализняка (1967 г.), методологически близкие к ним концепции Т.В. Булыгиной (1961 г.) и В.В. Мадояна (1989 г.);



это и концепция С.К. Шаумяна в его «аппликативной грамматике» (1974 г.);

это и описание падежей с опорой на понятие диатезы у С.Е. Яхонтова (1978ь г.);

это и "типологический" подход С.Д. Кацнельсона (1972 г.);

это и различные попытки синтеза морфологического и синтаксического подходов в работах Н.Ю. Шведовой (1978 г.) и, с иных позиций, Ю.С. Степанова (1968 г.);

и "позиционный анализ" Е.В. Клобукова г.;

1986 г.);

и "последовательно типологический" – В.А. Плунгяна (2000 г.);

и наиболее близкий нам "системный подход" Г.П. Мельникова (1980 г.);

это и "контенсивно типологический" подход А.Е. Кибрика (1992 г.);

типологический анализ А.М.

Лаврентьева (2001 г.) и многие другие, простое перечисление которых заняло бы несколько страниц.

Несмотря на огромное количество целостных концепций категории падежа и отдельных работ, посвященных изучению этой категории, в лингвистике до сих пор не существует устоявшегося мнения не только на природу этой языковой категории, но и даже единого определения термина п а д е ж. Такое положение дел позволяет, как представляется, ещё раз обратиться к исследованию падежей в русском языке как флективном языке номинативного строя, с целью доказать, что падежная система представляет собой системно организованную категорию, каждый элемент которой (падеж) выполняет в её рамках вполне определенную функцию, а вся падежная система предназначена для выполнения единой функции в языке как своей надсистеме.

В связи с этим, объектом настоящего исследования является русская падежная система.

Предметом исследования являются грамматические значения русских падежей с точки зрения реализации в них инвариантных падежных функций.

Общая цель исследования заключается в выявлении и о б ъ я с н е н и и принципов функционирования падежной системы как элемента надсистемы – современного русского языка.

Для достижения общей цели предпринята попытка решить следующие частные задачи:

выявить для каждого русского падежа и н в а р и а н т н у ю функцию, объединяющую всё многообразие его грамматических значений в цельное системно функциональное поле;

показать д и н а м и к у р а з в и т и я инвариантных функций русских падежей от исходного состояния к актуальному;

доказать, что появление/отмирание частных грамматических значений падежей определяется их соответствием/несоответствием инвариантной функции падежа на очередном этапе её развития;

определить к р и т е р и и системно-функционального п р о т и в о п о с т а в л е н и я русских падежей и представить падежи в виде целостной системы, объединенной единой функцией.

Актуальность данной работы связана со стремлением проанализировать падежную систему в соответствии с «новым обликом» современной лингвистики – объяснительной, антропоцентричной, функциональной. Это выражается в том, что в ходе исследования • осуществляется выявление п р и ч и н н о - с л е д с т в е н н ы х с в я з е й в языке, а также показываются условия их возникновения и исчезновения;

• доказывается возможность и необходимость рассмотрения падежей с точки зрения и н т е н ц и й г о в о р я щ е г о, стремящегося с помощью различных средств номинативного флективного языка максимально точно передать свой коммуникативный замысел слушающему;

• подчеркивается, что приоритетным при характеристике падежей является выявление их ф у н к ц и о н а л ь н ы х особенностей как элементов системы.

Новизна исследования определяется тем, что проведено чёткое различие функционального и семантического уровней анализа, в результате чего выявлена инвариантная функция каждого из русских падежей, а также определены критерии их системно-функционального противопоставления;

вместо многочисленных частных грамматических падежных значений, выделяемых в существующих лингвистических исследованиях, сформулированы системообразующие инвариантные функции, из которых выводятся эти частные значения;

показана динамика их исторического развития в связи с развитием инвариантных функций.

Общая гипотеза исследования заключается в следующем: традиционно выделяемые грамматические значения каждого из падежей объединяется в сознании носителей языка в единый падеж не только благодаря формальному единообразию, но и благодаря е д и н о й, и н в а р и а н т н о й ф у н к ц и и. Инвариантная функция проявляется во всех падежных значениях, отвечая при этом на вполне определенный функциональный запрос падежной системы и тем самым поддерживая её функционирование как целостной системы в надсистеме следующего яруса –языке;

при этом инвариантные функции падежей оказываются системно противопоставленными друг другу по ряду коммуникативно значимых критериев.

В рамках доказательства общей гипотезы на защиту выносятся следующие положения:

1. для каждого русского падежа может быть выявлена единая инвариантная функция (кроме особняком стоящего родительного падежа);

2. инвариантная функция развивается вместе с развитием всей системы языка от исходного состояния к актуальному1;

3. развитие грамматических значений падежей, отмирание старых и рождение новых определяется развитием инвариантной функции падежа;

4. чем более адаптированной (т.е. совершенной в рамках данного типа языковой системы – номинативного языка флективного типа в случае русского языка) становится система, тем более чётко противопоставленными и взаимодополняющими друг друга становятся инвариантные функции падежей, тем более стройную систему они образуют;

5. выявление инвариантных функций падежей и определение направления их развития позволяет не только объяснить многие особенности функционирования падежей в современном русском языке, но и в ряде случаев прогнозировать дальнейшее развитие тех или иных языковых процессов.

Теоретическая значимость исследования заключается в его экспланаторности:

поставлена и решена задача о б ъ я с н е н и я сущности и принципов развития русской При назывании инвариантной функции а к т у а л ь н о й здесь и далее имеется в виду исключительно времення отнесенность понятия к с о в р е м е н н о м у с о с т о я н и ю русского языка.

падежной системы;

доказана принципиальная возможность выявления инвариантов при анализе грамматических систем в целом и русских падежей, в частности.

Практическая ценность исследования состоит в возможности использования полученных результатов при чтении курсов по морфологии и синтаксису русского языка, при составлении учебников нового поколения по русскому языку для иностранцев – учебников, направленных на развитие лингвистической компетенции и чувства языка;

а также при подготовке спецкурсов по проблемам общего языкознания.

Методологической базой исследования является системная лингвистика и системная типология языков, разработанная в трудах известного российского лингвиста Г.П. Мельникова.

Методика исследования языкового материала может быть сформулирована следующим образом: от синхронии к диахронии и через диахронию к новому осмыслению современных языковых процессов. На основе анализа нескольких падежных значений делается предположение об актуальной инвариантной функции определенного падежа. Далее осуществляется анализ всех известных значений данного падежа в современном языке с точки зрения проявления в них актуальной инвариантной функции. Те значения, которые оказываются не соответствующими предполагаемой функции, исследуются с диахронической точки зрения: семантическая история падежа призвана проявить "затемнённую" искомую функцию либо привести к выявлению иной инвариантной функции для предшествующего синхронного среза. В конечном итоге, актуальное семантическое поле определенного падежа оказывается неоднородным:

часть его значений есть проявление исходной инвариантной функции этого падежа, другая часть – соответствует актуальной инвариантной функции, третья часть отражает намечающиеся тенденции функционального развития того или иного падежа.

Апробация работы. Основные положения работы были представлены в виде докладов и сообщений и стали предметом обсуждения на научных конференциях, в частности, Основные положения работы легли в основу докладов и стали предметом обсуждения на международных научных конференциях и семинарах, в частности: на Х Конгрессе МАПРЯЛ (Санкт-Петербург, 2003), XI Конгресс МАПРЯЛ (Варна, 2007), на II Международном конгрессе исследователей русского языка (Москва, МГУ, 2004), на III Международном конгрессе исследователей русского языка (Москва, МГУ, 2007 г.), на XI Международной научно-методической конференции в Варшава (2004), на Международной конференции «Проблемы функционирования и преподавания русского языка в Юго-Восточной Азии» (Ханой, 2005), на Международной научной конференции «Проблемы функционирования русского языка в Республике Армения» (Ереван, 2006), на Международном семинаре преподавателей русского языка и литературы в рамках Дней русского языка во Франции (Париж, 2004), на Международном семинаре преподавателей русского языка и литературы в рамках Дней русского языка в Бельгии (Брюссель, 2005), на Международных семинарах преподавателей русского языка и литературы в рамках Дней русского языка в Индии (Мумбай 2005;

Мумбай 2006;

Дели Мумбай, 2007).

Внедрение результатов работы. Полученные в ходе исследования результаты легли в основу спецкурса «Грамматические категории русского языка в системно функциональном аспекте», прочитанного в 2006/2007 и 2007/2008 учебных годах студентам дневного и вечернего отделений Института иностранных языков Московского авиационного института (ГТУ).

Предварительное обсуждение диссертации состоялось на кафедре общего и русского языкознания филологического факультета Российского университета дружбы народов.

Диссертация состоит из Введения;

теоретической главы, посвященной обоснованию методологии и методов исследования, а также формулировке базовых понятий и основной гипотезы (Глава 1);

шести глав, каждая из которых посвящена анализу одного из шести традиционно выделяемых в русском языке падежей (Главы 2 7);

Главы 8, специально посвященной способам выражения семантического субъекта в русском языке;

Заключения, обобщающего результаты исследования;

Библиографии и Приложения, в котором приводятся схемы хронологического развития функциональных полей русских падежей.

Основное содержание работы

В Главе 1 «Основные теоретические положения» излагаются общие принципы системологии и системной лингвистики, разработанные в трудах выдающегося российского языковеда Г.П. Мельникова и принимаемые в качестве методологической базы исследования.

Ключевым понятиям системологии, является понятие детерминанты, под которой понимается ведущая грамматическая тенденция языка, его специфический способ функционирования, который предопределяет особенность всех конкретных единиц и ярусов языка в их системной взаимосвязи (Г.П. Мельников).

Перечень предпочтений средств намека, обеспечивающий наиболее эффективную коммуникацию, Г.П. Мельников связывал с операторским представлением о ракурсе изображения, который в системной типологии языков назван коммуникативным ракурсом языка как его внутренней детерминантой.

Русский язык относится учёным к языкам мегаколлективов, в которых говорящий должен строить своё высказывание, исходя из того, что собеседнику может быть вообще ещё ничего не известно о сообщаемом событии. Поэтому типичное высказывание на языке, оптимизированном для общения в мегаколлективе, должно содержать в себе сведения и о субъекте, и об объекте, и о том действии, которое субъект направляет на объект, и об иных участниках события и об обстоятельствах его протекания. Такой способ построения высказывания, обеспечивающий эффективное речевое общение между членами мегаколлектива, называется в работах по системной лингвистике событийным.

В диссертационном исследовании основные положения системной лингвистики применяются к анализу падежной системы русского языка.

Стремление преподнести любой, даже самый статичный сюжет как развивающееся событие, подлежащее многократной передаче "из уст в уста" с минимальными смысловыми искажениями, приводит к тому, что говорящему приходится максимально точно указывать слушающему на своё представление о роли соответствующих партиципантов в развитии события и о степени их причастности к его развитию. Возникновение такого ф у н к ц и о н а л ь н о г о з а п р о с а в системе языка приводит к появлению специальных средств для его выполнения: зарождается особая подсистема языковых средств, которая постепенно развивается и совершенствуется в направлении предельно точного выполнения функционального запроса. Такой специализированной подсистемой языковых средств, позволяющих максимально точно передать представление говорящего о коммуникативно значимых ролях участников в описываемой ситуации путем соответствующего маркирования2 их имен, и стала р у с с к а я п а д е ж н а я с и с т е м а. Именно так в работе определяется о с н о в н а я ф у н к ц и я падежной подсистемы в системе русского языка как флективного языка номинативного строя с событийным коммуникативным ракурсом.

Исходя из этого, предлагается следующее определение падежа: п а д е ж с у щ е с т в и т е л ь н о г о – это словоизменительная грамматическая категория, выражающаяся в системе противопоставленных друг другу рядов форм, с помощью которых оформляется представление говорящего (пишущего) о коммуникативно значимой роли каждого из участников описываемой ситуации.

Отдельно подчеркивается, что в работе проводится функциональный анализ системы падежей с у щ е с т в и т е л ь н ы х (не выделяя отдельно, но подразумевая и местоимения как их субституенты). Это объясняется тем, что именно существительные являются носителями падежных значений и функций, тогда как для прилагательных и прочих согласуемых с существительными частей речи падеж является лишь одним из способов согласования словоформ в предложении.

Поскольку падежная система в целом является надсистемой для каждого из падежей как её элемента, логично предположить, что свойства каждой из подсистем падежной системы (каждого падежа) задаются определенным функциональным запросом этой надсистемы. Из этого следует, что и каждый падеж должен иметь свою особую функцию, своё "предназначение" в этой надсистеме, по существу, свою внутреннюю детерминанту.





Таким образом, одной из основных целей исследования становится поиск "предназначения" каждого из русских падежей в падежной системе русского языка, другими словами, поиск внутренней детерминанты каждого падежа. Такая внутренняя детерминанта называется в работе инвариантной функцией падежа, с тем чтобы избежать терминологической путаницы, которая может возникнуть в связи с тем, что термин внутренняя детерминанта применяется в системной типологии по отношению к типам языковых систем, а не к частным подсистемам.

В связи с введенным термином в работе уточняются составляющие его понятия – инвариант и функция.

Под ф у н к ц и е й элемента как подсистемы в системе более высокого яруса в диссертации понимается его "п р е д н а з н а ч е н и е " в этой системе. Одной своей стороной функция элемента как целостной ч а с т и системы обращена "вовне" – к самй этой системе: предназначение, или функция, элемента в системе определяется, задается функциональным запросом, потребностью системы в поддержании определенных её свойств.

Другая сторона функции элемента, теперь уже как сложного составного объекта, обращена "внутрь" той подсистемы, которой он и является сам по себе. Другими словами, функция элемента является для всех его составных частей тем функциональным запросом (внутренней детерминантой, по Мельникову), который и определяет состав, свойства и структуру связей "элементов элемента". В этом смысле все элементы подсистемы во всем их многообразии объединяются р а д и и в р а м к а х реализации одной цели – оптимального выполнения элементом как подсистемой своего предн а з н а ч е н и я в системе более высокого яруса.

Термин "маркер" используется в настоящей работе для обозначения языкового знака, указывающего на определенную коммуникативно значимую функцию словоформы. Следовательно, "маркирование имени" означает указание на его коммуникативную функцию при данной реализации в речи.

Инвариант в реферируемой диссертационной работе трактуется «в широком плане как некоторое свойство языковой единицы, объясняющее её внешне разнородные частные значения (интерпретации) или тем или иным образом "скрепляющее" эти частные значения…» (Н.В. Перцов).

В диссертации признается бесперспективность поиска инвариантов на семантическом уровне, например, поиска общей семы в значениях места, времени, пространства или орудия у творительного падежа;

в локативном, темпоральном или делиберативном значениях предложного падежа;

в удалительном, достигательном, партитивном или посессивном значениях родительного падежа и т.п. Главным признается вопрос о том, что заставляет носителей языка в столь различных ситуациях общения, при передаче столь различных значений использовать одну и ту же падежную форму, и причем именно эту, а не другую.

Описанный выше системный, детерминантный подход к языку, являясь методологической основой настоящей работы, требует от исследователя искать ответ на сформулированный вопрос на уровне (ярусе), более высоком по отношению к конкретному падежу и системе его значений.

Этот уровень (=ярус=система – по отношению к отдельному падежу как подсистеме) и должен определять главное свойство (=инвариантную функцию=внутреннюю детерминанту) отдельного падежа как целостного сложного элемента падежной системы. Именно на этом – функциональном, а не семантическом – уровне и следует, возвращаясь к определению Н.В. Перцова, искать «свойство языковой единицы, объясняющее её внешние разнородные частные значения (интерпретации) или тем или иным образом "скрепляющее" эти частные значения…». Разнообразие значений в рамках инвариантной функции и ради её выполнения – в таком ключе рассматриваются русские падежи в данной диссертационной работе. Именно такой подход предлагается называть с и с т е м н о функциональным.

Далее в Главе 1 мотивируется необходимость активного привлечения материала из истории языка для понимания современного состояния грамматической категории вообще и падежной системы, в частности. На современном этапе развития лингвистики уже недостаточно просто ответить на вопрос "к а к развивалась система грамматических значений падежа?";

необходимо перейти к поиску ответа на вопрос "п о ч е м у она развивалась именно так?" Почему одни грамматические значения, издревле присущие тому или иному падежу, сохранились вплоть до наших дней, а другие вышли из употребления?

Ветви современного «семантического древа» определенного падежа крепятся на едином стволе – его инвариантной функции. Любое грамматическое значение живо до тех пор, пока оно сохранило связь с питающим его стволом – инвариантной функцией, пока оно соответствует этой функции. Но, как и дерево, инвариантная функция падежа способна развиваться и видоизменяться в зависимости от развития всей падежной системы, элементом которой отдельный падеж и является. Видоизменяется и вся падежная система, т.к. с развитием системы языка в целом, элементом которой она является в свою очередь, может видоизменяться и "коммуникативная сверхзадача" отдельных элементов – падежной системы в данном случае. При таком подходе становится понятным, что некоторые старые падежные значения могут оказаться несоответствующими видоизменившейся инвариантной функции данного падежа, и наоборот: видоизмененная инвариантная функция может дать возможность для развития новых значений. Таким образом, только поняв историю развития инвариантной функции того или иного падежа, становится возможным ответить на многочисленные "почему?", бывшие в лингвистике столь непопулярными ещё до недавнего времени и во многом определяющие новый этап развития науки о языке.

Далее в работе уточняются некоторые базовые понятия, которые активно используются в исследовании.

Грамматическое значение падежа. Под отдельным грамматическим значением падежа в работе понимается узуально закрепленный т и п у п о т р е б л е н и я конкретного падежа.

Ситуация. Под ситуацией в работе понимается "денотативная картинка", т.е. то данное в объективной реальности "положение дел", которое подлежит описанию языковыми средствами. Ситуация подразумевает наличие (1) одного или более партиципантов и (2) его (их) отношений между собой или к окружающей действительности. Другими словами, именно участники ситуации с их отношениями между собой или к действительности и подлежат описанию средствами языка.

Событие. Под событием понимается тот способ изображения ситуации, к которому обычно прибегают носители русского языка при описании "денотативной картинки";

носители русского языка стремятся изобразить любую, даже самую статичную ситуацию, в виде развивающегося события.

Под системно (СФПП).

Системно-функциональное поле падежа функциональным полем падежа понимается совокупность его грамматических значений в рамках инвариантной функции отдельного падежа. Имеется в виду, что инвариантная функция падежа реализуется в конкретных типах его употребления, т.е. в грамматических значениях. Одной частью системно-функционального поля, т.е.

определенными грамматическими значениями, падеж может противопоставляться другим падежам в рамках основной функции падежной системы (например, противопоставление винительного и предложного падежей по признаку потенциальной/реализованной фиксации события: Иван едет в Москву. – Иван живёт в Москве.);

какая-то часть системно-функционального поля может пересекаться с системно-функциональным полем другого падежа и вступать с ним в конкуренцию в рамках некоторых грамматических значений (например, конкуренция винительного и родительного падежа в рамках оформления объекта переходных глаголов с отрицанием:

Иван не читал этой книги – Иван не читал эту книгу);

некоторая часть системно функционального поля падежа может не вступать в оппозицию с другими падежами в рамках основной функции падежной системы, при этом по-прежнему реализуя инвариантную функцию этого падежа (например, именительный темы, называющий имя референта, который не генерирует никакого события в рамках данного высказывания:

Иван… Его нет дома.) Далее в Главе 1 формулируется гипотеза о критериях системно-функционального описания русской падежной системы. Системоорганизующим принимается деление падежей по трем основаниям:

• падежи-генераторы (ИП и ТП) / падежи-локализаторы (ПП, ВП, ДП и, частично, РП);

• падежи реальные (ИП, ПП, РП) / потенциальные (ТП, ВП, ДП) и • (внутри падежей-локализаторов) падежи, указывающие на место фиксации (т.е. на непосредственный контакт с субстанцией) или на зону фиксации (т.е.

на соположение с субстанцией при неважности непосредственного контакта).

Различие между падежами-генераторами и падежами-локализаторами проходит по линии причастности/непричастности к генерированию события: с помощью ИП и ТП говорящий (пишущий) маркирует имена тех референтов, которые, по его мнению, являются непосредственными инициаторами, генераторами описываемого события;

с помощью же всех остальных падежей маркируются имена тех партиципантов, которые участвуют в событии пассивно, хотя и будучи в разной степени причастны к его развитию (но не генерированию!).

Второе различие, проходящее по линии реальности/потенциальности, менее очевиден. Для общения практически на любом языке чрезвычайно важным является указание либо на реальность того или иного события, факта, действия и т.п., либо лишь на возможность, вероятность его осуществления, существования. В русском языке для выражения этого различия существует широкий спектр средств субъективной и объективной модальности, который пронизывает все уровни языка. В работе показано, что противопоставление реального и потенциального (т.е. возможного при определенных условиях) не только коснулось, но во многом и определило развитие падежной системы русского языка.

По поводу деления падежей-локализаторов по критерию важности/неважности контакта в смысле указания на место или на зону фиксации отмечается, что такой подход к дифференциации падежей был впервые намечен ещё Л. Ельмслевом. Строя свою универсальную систему «падежных координат» («сублогическую систему»), датский учёный постоянно использовал критерий дифференциации падежей по признаку «в контакте-без контакта». Этот признак является системообразующим и для русской падежной системы.

В заключение Главы 1 отмечается, что в ходе исследования отдельных падежей выявляется их исходная инвариантная функция и показывается её путь развития в актуальную;

при этом в отношении временнй отнесенности исходных инвариантных функций имеется в виду то состояние языка, в котором оно доступно для исследования по первым памятникам славянской письменности. Это значит, что исходность выявляемых функций является относительной – относящейся к языковому срезу XI-XII веков. Вопрос о том, были ли эти функции присущи падежам, к примеру, праславянского, праиндоевропейского и других пра-пра-периодов, выходит за рамки настоящего исследования.

Глава 2 «Именительный падеж» посвящена системно-функциональному описанию именительного падежа (далее - ИП). В данной главе доказывается, что инвариантной функцией именительного падежа является маркирование имени генератора события.

В русистике можно отметить два прямо противоположных подхода к описанию семантики ИП: подавляющее большинство лингвистов считает ИП простым, "голым" названием предмета (А.М. Пешковский), беспризнаковым, лишенным грамматического значения падежом (С. Карцевский), лишенной признака формой (Р. Якобсон), оформляющим центральный актант пропозиции без каких-либо нюансов его семантической роли (А.М. Лаврентьев).

Г.А. Золтова и вслед за ней Е.В. Клобуков, напротив, находят в ИП «целый ряд позиционно чередующихся значений диктального и модального типов» (Е.В. Клобуков).

Несмотря на то, что авторы данной концепции называют найденные ими значения ИП денотативными, т.е., по-видимому, отражающими о б ъ е к т и в н ы й статус референта имени в денотативной ситуации, они описывают семантику ИП в категориях логики и семантики: значение субъекта (Рабочие строят дом), объекта (Дом строится рабочими;

У меня есть дом), объекта-инструмента (Нож в руках мастера хорошо режет заготовку), причинное (Боль мучает его) и т.п. – все эти логические и семантические характеристики отражают не собственно свойства денотатов, а толкование исследователем их ролей в денотативной ситуации, никак не выражающееся при падежном оформлении актантов.

В связи с этим формулируется один из основополагающих для данной работы вопросов о релевантности логических (денотативных, семантических, глубинных и пр.) ролей референтов имен при языковом оформлении высказывания: если, например, существительное в ИП одинаково успешно и без каких-либо формальных изменений может обозначать и логический субъект, и логический объект, и входить в состав предиката;

может указывать и на инструмент, и на причину, то можно ли считать, что при выборе именно этой формы слова при именовании данного участника ситуации говорящий хоть в какой-то степени руководствуется его логической или семантической ролью в этой ситуации? И наоборот: если логический субъект может быть выражен в русском языке и именительным, и дательным, и винительным падежами, то существенен ли для языка как знаковой системы логический статус данного участника ситуации? Другими словами, где то общее во всех грамматических значениях ИП, что позволяет употреблять эту форму во всех названных случаях.

Проводится анализ всех известных типов употреблений (грамматических значений) ИП с целью выявления в них инвариантной функции: ИП представления и ИП темы, ИП в памяти и в словаре, ИП в односоставных номинативных и в двусоставных предложениях, ИП в биноминативных предложениях.

Вначале анализируются конструкции с так называемым именительным представления типа Москва!.. Как много в этом звуке Для сердца русского слилось! И именительным темы типа Муж/ его нет дома, в которых существительное в ИП используется «для обозначения предмета мысли, вспоминаемого, того, о чем пойдет речь, на чем сосредоточивается внимание» (Грамматика-80).

Существительное в ИП в конструкциях с именительным представления и именительным темы произносится с интонацией незавершенности и не сопровождается предикативной характеристикой. При таком употреблении адресант с помощью ИП указывает адресату, что далее должна последовать информация, связанная с их обоюдным узуально закрепленным представлением о названном референте. А понятие об этом представлении отражается не в чем ином, как в лексических значениях этого слова.

Таким образом, назвав существительное в ИП "в чистом виде", говорящий указывает слушающему, что далее предполагается такое событие, источником которого будет изображен референт данного имени в соответствии с одним из лексических значений слова,. т.е. событие, которое будет генерировано в связи с лексическим значением этого слова и в его рамках.

Таким образом, функцией именительного падежа при маркировании существительного, употребленного в качестве именительного представления/темы, является указание на генератор того события, которое потенциально может последовать, или, другими словами, на генератор потенциального события. При этом под генератором мы будем понимать того участника ситуации (=тот партиципант), который с помощью языковых средств и з о б р а ж а е т с я говорящим как источник события.

При таком взгляде на ИП становится понятным, почему существительные хранятся в памяти и в словаре именно в этой форме: эта и только эта форма имени может указывать на то, что референт ещё не включен говорящим ни в какое событие, т.е. потенциально готов генерировать его/их в рамках одного из лексических значений соответствующего слова. И наоборот: поскольку референт имени в косвенном падеже в обязательном порядке включен в какое-то событие, значит, называющее его слово употреблено в каком-то одном конкретном своем лексическом значении, а следовательно, никак не может указывать на весь круг лексических значений этого слова. И лишь та форма слова, которая указывает на существительное как на генератор потенциальных событий в рамках совокупности его лексических значений, может быть записана в качестве исходной в словарь, предполагающий описание всего круга его лексических значений.

Та же функция ИП – указание на генератор потенциального события – осуществляется и в структуре односоставных номинативных предложений.

Анализ употребления ИП в роли подлежащего в двусоставных предложениях показывает, что, независимо от субъектной (Строители возводят дом) или объектной возводится строителями) логической квалификации подлежащего, (Дом коммуникативно значимые свойства референта никак не изменяются: с помощью ИП говорящий по-прежнему указывает на тот партиципант, который он хочет изобразить в качестве источника события.

Таким образом, используя ИП для оформления подлежащего в двусоставном предложении, говорящий лишь указывает на готовность референта имени генерировать события, отраженные в лексических значениях данного слова;

реализованность этой готовности связана с контекстным окружением – наличием сказуемого в данном предложении.

Анализ употребления ИП в роли сказуемого в двусоставных предложениях позволяет заключить, что биноминативные связочные предложения типа Лингвистика – это наука о языке. Мой сын – строитель представляют собой высказывания, в которых референты имен, маркированных ИП, не генерирует никакого события: в этих предложениях полностью отсутствует событийность. Причина появления в языке такого типа предложений заключается в коммуникативных законах построения текста:

говорящий на русском языке "не имеет права" построить первое предложение текста в виде развивающегося события, если он не уверен, что в фонде знаний адресата есть достаточная информация о партиципанте, который говорящий хочет изобразить в качестве генератора события.

Именно с целью преодоления указанного препятствия на пути информационного построения письменных текстов и сложилась в русском языке конструкция с двумя существительными в ИП – в роли подлежащего и в роли сказуемого. Поставив слово лингвистика в ИП, адресант средствами грамматики настраивает адресата на ожидание события, которое может быть генерировано. Однако в нашем случае положение дел таково, что говорящий не уверен в том, что адресату известно то самое лексическое значение слова, в рамках которого и планируется генерирование последующего события. Учитывая это, адресант, во-первых, использует узуально закрепленные знаки того, что события далее не последует (в устной форме – интонацию, в письменной – тире), а во-вторых, линейно сополагает оба существительных в ИП, т.е. в падежной форме, указывающей на потенциальную г о т о в н о с т ь генерировать событие в рамках лексического значения (в том числе, и при отсутствии самог события!).

Эти два со-положенных существительных ф о р м а л ь н о ничем не отличаются.

Их главное отличие – информационное: автор полагает, что второе из них, обычно с более общим значением, известно реципиенту, в отличие от первого, имеющего более конкретное значение. Две одинаковые формы именительного падежа говорят о том, что, с точки зрения говорящего, референт первого, неизвестного реципиенту существительного в ИП, способен генерировать тот же круг событий, что и референт второго, уже известного ему, только с определенной спецификой, о которой сообщается далее в том же предложении.

Другими словами, два ИП в биноминативных предложениях г р а м м а т и ч е с к и приравнивают (отождествляют) референты соответствующих существительных по способности генерировать события.

При этом речь идет именно о грамматическом, а не о логическом отождествлении.

При таком подходе становится понятным, почему различные с логической точки зрения конструкции оформляются одинаковыми языковыми средствами: как только перед автором высказывания встает вопрос «с чего начать?», т.е. вопрос введения в текст максимально надёжной информационной опоры для дальнейшего изложения, он прибегает к специализированному языковому средству – с помощью н е с о б ы т и й н о г о биноминативного предложения он приравнивает имя впервые вводимого в текст референта (или вводимого в новом качестве, т.е. всё равно впервые для дальнейшего изложения) к другому – известному, по мнению автора, собеседнику.

Дальнейший анализ показывает, что разнородные в логическом отношении биноминативные связочные предложения выполняют в языке единую функцию: они обеспечивают говорящему возможность использования имени неизвестного референта в качестве генератора последующих событий в данном (кон)тексте. Будучи использованным в двуименных связочных предложениях – как в роли подлежащего, так и в роли сказуемого, – ИП продолжает выполнять свою инвариантную функцию – указывать на готовность референта генерировать событие.

В заключение Главы 2 подчеркивается, что ИП оказывается включенным в системно-функциональные противопоставления с другими падежами не всем своим функциональным полем, а лишь центральной его частью – в качестве указателя на р е а л ь н о г о генератора события. Именно при включении имени в ИП в описание события, т.е. при реализации соответствующим референтом его потенциальной готовности генерировать событие, на синтагматическом уровне возникает противопоставление ИП всем другим падежам: имя референта оказывается включенным в описание ситуации, где и противопоставляется другим падежам как "знак автора первотолчка события" (Г.П. Мельников). Именно этим своим грамматическим значением, реализующимся в рамках его инвариантной функции, ИП входит в функциональную систему русских падежей, предназначенную для указания на роли участников в описываемом событии.

В Главе 3 «Творительный падеж» доказывается, что актуальной инвариантной функцией творительного падежа (далее – ТП) является маркирование имени вторичного (потенциального) генератора события. С системно функциональных позиций рассматривается весь спектр грамматических значений ТП, которые подразделяются на две большие группы – актантные и сирконстантные.

Понимание ТП в реферируемом исследовании восходит к точке зрения А.А.

Шахматова, который считал, что "дополнение в творительном падеже вообще за немногими исключениями означает не зависимое от глагола представление, не объект, испытывающий на себе действие, влияние глагольного признака, а напротив, представление, способствующее развитию этого признака, видоизменяющее или определяющее его проявление;

в этом существенное отличие творит. падежа от родит., винит., и дательного".

Анализ ТП инструментального проводится на примере следующего предложения:

Иван пишет карандашом друга письмо сестре в комнате у камина.

Карандаш как участника базового события Иван пишет принципиально отличает от остальных партиципантов, имена которых представлены в этом предложении в формах других косвенных падежей, п р и ч а с т н о с т ь к г е н е р и р о в а н и ю с о б ы т и я, о чем, собственно, и писал А.А. Шахматов в приведенной выше цитате.

Действительно, когда Иван пишет письмо, само письмо, участвуя в развитии этого события как объект внесения глагольного признака, не влияет на его генерирование, а лишь сужает сферу распространения базового события, т.е. локализует его с помощью указания на объект указанием на адресат. Ту же локализующую функцию выполняет и адресат события, имя которого маркировано дательным падежом;

падежная форма указывает, в какой роли хочет представить нам этот актант говорящий, сужая с его помощью сферу распространения события, локализуя его вплоть до сестры. В этом же смысле локализует событие указание на место (в комнате) и зону его фиксации (у камина).

Инструмент, в свою очередь, тоже локализует, сужает сферу распространения события (и это функционально сближает ТП с другими косвенными падежами), но при этом он непосредственно участвует в его генерировании, «способствует развитию» (по Шахматову) глагольного признака. Иначе говоря, не будь карандаша как инструмента – не могло бы быть осуществлено и само действие в том виде, в каком оно описывается говорящим. Причастность данного партиципанта к развитию события, его "активность" настолько высока, что при чуть изменившейся ситуации он легко может быть изображен как источник того же действия, как вноситель того же глагольного признака («с оттенком некоторой метафоричности», по словам Р.О.Якобсона): Карандаш хорошо пишет. Иначе говоря, партиципант, имя которого оформлено ТП при описании данной ситуации, на данный момент – ещё не генератор, но он потенциально может быть изображен в таком качестве в любую минуту;

пока же он на вторых ролях, он исполнитель "воли" генератора, он как бы вторичный генератор, потенциально всегда готовый заменить главный и занять его место.

Анализируя все семантические подгруппы д р е в н е г о ТП инструментального, выявляеем исходную инвариантную функцию ТП, которую называем "функцей поссибилизатора события" (по аналогии с термином Р. Мразека "овозможнитель").

Доказывается, что те грамматические значения, в которых ТП указывал собственно на поссибилизатор события, постепенно вышли из употребления или резко сузили свою лексическую базу, в значительной степени адвербиализовавшись;

если же ТП мог быть переосмыслен из поссибилизатора во вторичного генератора события, то он оставался употребительным и даже расширял свою лексическую базу. Так, например, сохранившийся лишь в узком круге устойчивых выражений творительный цены (любой ценой, какой ценой, ценой собственной жизни) употреблялся в древнерусском языке значительно шире, практически не имея лексических ограничений и являясь одним из грамматических значений ТП: начнетъ хотPти игуменства или мздою или насильемъ;

наняша своих охочих людей войсковою казною и т.п. Лексикализация, свидетельствующая о выходе из употребления творительного цены как грамматического подзначения творительного инструментального, легко объясняется с системно функциональных позиций: цена как «косвенное средство» (поссибилизатор) осуществления действия не могла восприниматься как вторичный генератор того же события, как потенциальный вноситель того же глагольного признака (войсковая казна не могла нанять охочих людей;

мзда не могла начать хотPти игуменства), что противоречило «генеральной линии» развития ТП – от указания на поссибилизатор к указанию на вторичный генератор события – и вело к постепенному выходу данного значения из употребления.

Рассматривая так называемый ТП агентивный (Дом строится рабочими), ещё раз доказываем, что логическая (субъект/объект) или семантическая (агенс/пациенс) роль актанта безразлична для говорящего на русском языке при выборе им падежного оформления имени референта. В частности, оспаривается широко распространенное мнение о синонимичности конструкций активного и страдательного залогов и о том, что агентивное (субъектное) дополнение в форме ТП имеет значение действующего субъекта. С учетом того, что имя в ТП в страдательных конструкциях «более принимается за орудие действия, нежели за самостоятельного действователя» (Ф.И.

Буслаев) и что исторически подобный ТП «весьма близок к творительному орудия и легко может быть выведен прямо из него» (К.И. Ходова), в диссертации показывается, что любое имя в ТП в конструкции страдательного залога указывает на поссибилизатор события: В этом автобусе двери закрываются руками/нажатием на кнопку, или: Дом построен топором и рубанком/руками мастеров. Если же «инструментом» осуществления описываемого действия является лицо (лицо-посредник), то и оно ставится говорящим в ТП, поскольку интересует его п р и д а н н о м р а к у р с е о п и с а н и я ситуации (т.е. в рамках рассказа о дверях или о доме, соответственно) лишь как способ, средство осуществления действия: Двери закрываются водителем;

Дом построен рабочими Главмосстроя. При этом особо подчеркивается, что те способы осуществления действия, поссибилизаторы, которые могли быть восприняты как вторичные генераторы события (Рука/нажатие кнопки/водитель закрывает дверь;

Рабочие построили дом), сохранились в рамках данных конструкций с ТП, а те, степень причастности которых к развитию события оказывалась недостаточной, чтобы быть воспринятыми как вторичные генераторы этого или сходного события, постепенно выходили из употребления: если в древнерусском и старославянском широко встречаются предложения типа цьркъвь же велику камениемь възградити, то в современном русском языке возможно лишь из камня (из кирпича), поскольку поссибилизатор в таком сообщении "не дотягивает" по активности до вторичного генератора и не может быть изображен как генератор сходного события: *Камень (кирпич) построил дом. По тем же причинам резко сузилась лексическая база собственно инструментального употребления ТП в подобных конструкциях: если устойчивое сочетание Дом построен топором и рубанком ещё возможно в языке, то, скажем, *Дом построен пилой/подъёмным краном невозможно в силу недостаточной активности референтов данных слов и невозможности трансформации *Пила/ подъёмный кран построили дом.

Исследование конструкций с ТП социативным (Каждое лето она уезжает с отцом на море), в которых со всей очевидностью обнаружило проявление инвариантной функции ТП – указывать на вторичный генератор события (Каждое лето отец уезжает с ней на море).

При переходе к анализу творительного предикативного в исследовании отмечается, что, по мере системно-функциональной эволюции ТП, все более укреплялось представление об этом падеже как о падеже, маркирующем актант, максимально причастный к генерированию события и этим функционально сближающийся с ИП.

Такое функциональное сближение ИП и ТП привело к развитию еще одной функции ТП, тесно связанной с основной, но не тождественной ей. Эту функцию можно было бы назвать ф у н к ц и е й г р а м м а т и ч е с к о г о п р и р а в н и в а н и я.

Наиболее ярко она проявилась в конструкциях с творительным предикативным при знаменательных и полузнаменательных связках типа стать, становиться, являться, считаться, делаться, слыть кем-л./чем-л., назначить (директором), приехать (инженером), вернуться (победителем) и т.п.

При появлении в квалификативной конструкции полузнаменательной связки:

Лингвистика является наукой о... – образуется предложение, полностью синонимичное биноминативному (Лингвистика – это наука…), в котором ТП оказывается полным функциональным и семантическим эквивалентом именительного, а именно: указывает, что и определяемое, и определяющее равны в своей способности генерировать события – лингвистика может генерировать те же события, участвовать в тех же событиях, что и наука.

Ту же ситуацию мы можем наблюдать и при знаменательных связках в конструкциях типа Мой отец стал (работает, вернулся) врачом: ТП существительного в составе сказуемого указывает, что далее (в последующем тексте) речь пойдет об отце в качестве врача, т.е. на то, что он будет проявлять те же признаки, что и врач, а в системно-функциональных терминах, будет способен генерировать те же события, что и врач (что вытекает из его грамматического приравнивания с помощью ТП к ИП).

Таким образом, общий исторический путь семантического развития предикативного творительного: от указания на поссибилизатора события к указанию на вторичного генератора события – явился «генеральной линией» развития этого падежа как элемента падежной системы.

Далее в Главе 3 рассматриваются трехкомпонентные безличные предложения с творительным падежом типа лодку унесло ветром;

человека убило громом;

командира ранило пулей и т.п. Подытоживая старый лингвистический спор о субъектной или орудийной природе компонента в ТП данных конструкций, мы доказываем, что когда 1) истинный субъект действия неизвестен или несущественен;

2) событие изображено как бессубъектное (личный глагол в безличной форме), но 3) при этом известен и подлежит упоминанию поссибилизатор действия, тогда у говорящего не остается другого выхода, кроме постановки этого компонента высказывания в ТП: в этом случае ТП указывает слушающему на вторичный генератор этого события, т.е. не являющийся главным при данном ракурсе описания события (точнее, преподнесенный как неглавный), но готовый стать (быть изображенным) таковым в любую минуту (т.е. занять позицию подлежащего, став – пусть и с некоторым метафорическим оттенком – генератором этого же события). Важно при этом, что форма ТП указывает именно на эту функцию данного участника события, ничего не говоря о том, является ли соответствующий референт логическим субъектом или орудием в данном событии.

Далее в работе подробно анализируются прочие употребления агентивного ТП в таких конструкциях, как безобъектный безличный оборот типа пахнет сеном, творительный каузатора состояние после глаголов интересоваться, соблазняться, наслаждаться, восторгаться и т.п., творительный "объекта" бросить камнем и некот.

др., и показывается, что во всех перечисленных случаях маркирование существительного творительным падежом указывает на соответствующий референт как на вторичный генератор события, т.е. во всех этих грамматических значениях проявляется инвариантная функция ТП, сформулированная в начале главы.

Несколько следующих разделов посвящены подробному анализу сирконстантных значений ТП.

При рассмотрении семантики творительного места (идти лесом, плыть морем) в работе, вслед за Р. Мразеком, указывается, что древнерусский ТП места обозначал "средства достижения определенной цели", т.е., по сути, поссибилизатор события:

убежать окном;

оконцемъ маломъ бесPдоваше;

не бо его видP двьрьми излPзъша ни пакы двьрьми вълPзъша. Понятно, что по мере трансформации инвариантной функции ТП от функции поссибилизатора к функции вторичного генератора подобные конструкции постепенно вышли из употребления, сохранившись в адберализованном виде на весьма узкой лексической базе.

Далее в работе проводится анализ творительного времени, который в современном русском языке представляет собой весьма ограниченную лексически, хотя и частотную группу слов, образованных от названий времен года и времени суток:

утром, днем, вечером, ночью;

зимой, весной, летом, осенью. Вслед за Л.С. Малаховской и Р. Мразеком, отмечаем, что материал старославянского языка «представляет примеры почти исключительно с творительным в значении "ночью"…», например: SштB ли къто ходитъ ноштиf нотъкнBтъ сT;

… носить qтый отъ Bфрата рPкы ноштиf водd;

погрBбошT ноштиf стyB Bго тPло. Приведенные примеры показывают, что осуществление описываемых событий делается возможным именно благодаря ночи, причем не столько как определенному временному периоду, сколько благодаря ее главному отличительному признаку – темноте, скрывающей действие субъекта. Ночь интересует говорящего не как время, а как обстоятельство, делающее возможным осуществление действия, т.е. как его поссибилизатор. В этом смысле другое время суток вряд ли могло выступать в таком значении просто в силу «денотативной немаркированности», а если и возникала необходимость указать на другое время суток как имеющее отношение к развитию события, то язык поначалу даже предпочитал непарадигматическую форму дьньf (дьньf же о’рьлоу то ждB съконь’чаваfштоу), "похожую" на ноштьf, за которой узуально закрепилась функция поссибилизатора, парадигматической форме дьньмь.

В отношении современного творительного времени в диссертации делается вывод, что, возникнув как чисто лексическое значение у существительного ночь, которое в силу яркой «денотативной маркированности» стало с помощью ТП указывать на время суток как обстоятельство-поссибилизатор события, данное значение «перекинулось» по законам грамматической и семантической аналогии на существительные со значением других частей суток и времен года (вначале наиболее «денотативно маркированные», а потом на все) и заняло свое прочное место в системе языка: указание на время при наличии п р и ч и н н о й связи между действием и временем. Такое развитие творительного времени стало возможным к концу XVII века в условиях окончательного становления актуальной инвариантной функции ТП, соответствие/несоответствие которой стало решающим фактором при определении дальнейшей судьбы различных грамматических значений этого падежа. Творительный времени оказался в данном случае достаточно активным участником события («"инструмент", средство к достижению цели», по А. Вежбицкой), чтобы получить право на существование и даже упрочить свое положение в языке (ср.: «Агенс "использует" время, чтобы достичь некоей самостоятельной цели;

он не "использует" действие, чтобы заполнить данное время. Время для него - "инструмент", средство к достижению цели: Ночью Маша тайно встретилась с Иваном;

Теплым весенним утром девочки пошли купаться (А. Вежбицкая)).

В конце раздела, повященного анализу ТП места и ТП времени, отмечается, что оба этих творительных в праславянскую эпоху относились к исконно недифференцированной просекутивной (пространственно-временной) семантической области. В этом смысле и оконцемъ маломъ бесPдоваше (пересекаемое пространство), и везе рвом в баню отца своего (непересекаемое пространство), и идыи трьми недPлями (полный охват времени действием), и посла отрока того нощью в город (неполный охват времени действием) – все это есть не что иное, как указание с помощью творительного падежа на обстоятельство-поссибилизатор события.

По мере постепенной трансформации инвариантной функции ТП – от указания на поссибилизатор события к указанию на вторичный генератор события – и тем самым с возрастанием причастности актанта, имя которого маркировалось ТП, к развитию события, претерпели изменения и сирконстантные употребления данного падежа. Те конструкции с ТП места и времени, где значение ТП соответствовали постепенно формирующейся а к т у а л ь н о й инвариантной функции этого падежа, сохранились в языке, а те, которые оказались не достаточно "активными" (календарные даты – в силу своего лексического значения), постепенно вышли из употребления.

С системно-функциональных позиций удалось объяснить и бурный расцвет ТП, определяющего «род количественного данного» (окружность диаметром сантиметров). ТП здесь возник как средство оформления генератора события, потребность в котором (средстве) возникла после компрессии3 двух предложений с ИП (Учитель чертит окружность. Диаметр окружности составляет 40 сантиметров) в одно (Учитель начертил окружность диаметром 40 сантиметров).

Анализ ТП в пространственном значении, употребляющегося в современном русском языке с шестью предлогами: над, под, перед, за, между, а также с предлогом с в составе сложного предлога рядом с, основывается на признании "денотативной равноправности" объектов, соотносимых друг с другом с помощью имен в ТП и предлогов. Если взять два равных по величине объекта (напр., книжные полки) и со расположить их по вертикали (повесить на стене), то получившуюся денотативную картинку можно с равным успехом описать и Полка с книгами Толстого висит над полкой с книгами Достоевского, и Полка с книгами Достоевского висит под полкой с книгами Толстого. Выбор того или иного способа описания ситуации целиком и полностью будет зависеть от коммуникативных интенций говорящего.

Аналогична и ситуация с предлогами за/перед: предложения Роза посажена за флоксами или Флоксы посажены перед розой описывают абсолютно одинаковую денотативную ситуацию в разных ракурсах;

генератор события выбирается говорящим, исходя из более широкого контекста – ведёт он рассказ о розе или о флоксах.

Ту же самую ситуацию мы имеем и в случае с пространственным значением предлога с: при описании ситуации с взаимным расположением флоксов и розы падежная маркировка имен актантов будет определяться исключительно темой рассказа – о розе (Роза посажена рядом с флоксами) или о флоксах (Флоксы посажены рядом с розой).

После рассмотрения с указанных позиций всех предлогов с пространственным ТП, в исследовании делается вывод о том, что, с точки зрения грамматики, ТП (как и в случае с социативным значением), помогает описать ситуацию с двумя равноправными по способности генерировать события участниками в рамках стандартного событийного коммуникативного ракурса, т.е. представив одного из них как главный генератор со своим событием, а имя второго маркировав таким знаком, который укажет слушающему на его способность генерировать то же или сходное событие. И только в случае, если оба участника ситуации будут одинаково значимы для говорящего при описании данной ситуации, он скажет Роза и флоксы посажены рядом.

Термин Г.П. Мельникова.

Глава 4 «Предложный падеж» посвящена доказательству гипотезы о том, что актуальной инвариантной функцией предложного падежа (далее – ПП) является маркирование имени партиципанта-места реальной фиксации события или его генератора (при обязательном контакте с этим местом и конкретизации способа контакта с помощью предлогов).

После краткого анализа конструкций в/на + ПП в значении места и времени, в работе отмечается, что их соответствие сформулированной инвариантной функции ПП достаточно очевидно, т.к. в обоих своих значениях эта конструкция указывает на место фиксации партиципанта в точке пространства/времени. Особо подчеркивается, что речь здесь идёт о реальной (а не о потенциальной, как это будет в случае с некоторыми другими падежами) фиксации при наличии непосредственного контакта с указанным местом/временем. При этом констатируется, что на место реальной фиксации партиципанта при наличии непосредственного контакта указывает с а м предложный падеж, а предлоги при этом выполняют функцию к о н к р е т и з а т о р о в с п о с о б а к о н т а к т а. Аналогичный вывод делается и по отношению к предлогу при, употребляясь с которым ПП по-прежнему указывает на место фиксации в пространстве/времени, тогда как предлог – на способ контакта, а именно на "касательность".

В отличие от конструкций в/на + ПП, конструкции о + ПП подверглись наибольшим семантическим изменениям в истории русского языка, поэтому их анализ в работе начинается с экскурса в историю. Речь идет о полной утрате конструкцией о + ПП локативных значений (типа и стоял об Оке рPке;

есмь беды принял о мPсте сем) при полном сохранении её изъяснительного значения (типа и о том РамP глаголеть;

почаша мълъвити о СужьдальстPи воинP), хотя и на фоне сужения глагольной лексической базы.

На примере древнего беспредложного локатива, исторически предшествовавшего предложному употреблению этого падежа, показывается, вслед за В.Н. Топоровым, что в древнерусском языке один и тот же падеж мог использоваться для обозначения не только местонахождения (бы пожаръ великъ КыевP городP;

прPставися Костянтинъ…ЦьрниговP), но и направления (приближитися горP тои;

приближитися мънP;

есмь ехалъ КиевP).

В работе предлагается объяснение такого синкретичного выражения места и направления одной падежной формой: форма локатива КыевP/ в КыевP в с е г д а указывает на место;

различие в том, что после глагола со значением местонахождения она воспринимается как место фиксации, т.е. зафиксированного в определенном месте партиципанта, а после глагола движения (направления) – как то место, где окажется зафиксированным партиципант в случае завершения движения. При глаголе местоположения – это р е а л ь н о е место пребывания (фиксации), при глаголе движения – это п о т е н ц и а л ь н о е, но опять-таки место пребывания (фиксации).

Значение места сохраняется, глагол же уточняет: мы "уже там" либо мы "еще в направлении", мы еще движемся, чтобы оказаться тоудP (КыевP), или мы уже находимся тоудP (КыевP) – ни для древнего внеязыкового сознания, ни для древнего языка, соответственно, это не было существенно и могло выражаться одной и той же формой локатива.

Далее в исследовании сопоставляются две древнерусские конструкции с предложно-падежным сочетанием о + ПП, которые, с точки зрения современного языкового сознания, представляются омонимичными: с одной стороны, с местным и близким к нему временным значением: есмь беды принял о мPсте семъ;

се было о РождествP, а с другой – с изъяснительным: глаголати о РождествP /о мPсте семъ.

Делается вывод, что функция локатива в древней конструкции о+локатив была единой – указание на место фиксации. Однако на том историческом этапе различие по признаку места-направления, т.е. реальности/потенциальности фиксации, было нерелевантно для падежной системы, и поэтому конструкция о+локатив, изначально употребляясь после глаголов с «ослабленной изъяснительностью» (каяться, хвалиться, соблазниться, гневаться, постыдиться, насладиться и т.п.: каетьсT о своеи винP всеи;

радость … о единомь грPшницP;

аще ли сT покаемь о злобахъ своихъ /по В.Н. Топорову/), могла указывать в рамках своей общей функции на направление эмоций как на место их потенциальной фиксации (каетьсT о своеи винP всеи воспринималось как "каять себя в связи со своей виной", вина при этом была направлением покаяния), а в собственно локативных контекстах (покаявъся о семь мPстP) – на реальное место фиксации в пространстве/времени. Таким образом, древнюю конструкцию о + локатив можно считать единой конструкцией с двумя слабо дифференцированными грамматическими значениями, сосуществовавшими в рамках единой функции данной конструкции.

Важно отметить при этом, что если в собственно локативно-временных значениях партиципант, имя которого маркировалось беспредложным или предложным локативом, обозначал место фиксации партиципанта-генератора, то при "эмоциональных" глаголах он приобрел одно новое качество: теперь в данном месте (о мPсте семъ) фиксировалось уже все событие в целом, т.к. речь шла не о контакте двух точек в пространстве (партиципанта-генератора и партиципанта-места), а о контакте действия (глагольного признака) и места. А это означало трансформацию локативной семантики в объектную.

После того как «лок. с предлогом о утвердился … при глаголах с "ослабленной изъяснительностью", началась экспансия этого сочетания в условиях собственно "изъяснительных" глаголов» (В.Н. Топоров), уже в рамках объектной семантики ПП.

Дальнейшая история этой конструкции хорошо известна: о+локатив с чисто местным (есмь беды принял о мPсте семъ) и временным (се было о РождествP) значениями, а также после глаголов с «ослабленной изъяснительностью» (покаявъся о грPсPхъ) полностью вышел из употребления приблизительно к концу XVIII в., а конструкции с глаголами собственно изъяснительными (глаголати о РождествP) сохранились в языке, значительно упрочив свое положение.

В работе делается предположение о причинах столь различных судеб этих конструкций. Глаголы эмоционального состояния по самой своей сути требуют указания на направленность описываемых ими эмоций. Сначала после них ставилось существительное в аккузативе после предлога о;

потом локативная конструкция с тем же предлогом постепенно вытеснила аккузативную (пока локатив еще сохранял способность восприниматься как указатель направления: есмь ехалъ КиевP). Когда же способность выражать направление действия, т.е. указывать на место п о т е н ц и а л ь н о й фиксации, была полностью утрачена локативом, конструкция в целом переосмыслилась в собственно локативную, указывающую на место р е а л ь н о й фиксации события, а не на направленность эмоций. Это позволило на какое-то время сохранить целостность локатива как падежа, указывающего на место реальной фиксации, но вошло в явное противоречие с "эмоциональной семантикой" самих глаголов, подразумевающей указание на "направление эмоций". Постепенно все глаголы указанной группы приобрели распространители в "направительных" падежах:

дательном или винительном, если важнее оказывалось указать на направление эмоции (удивляться чему, благодарить за что);

родительном или творительном, если важнее было указать на ее причину (источник) (постыдиться чего, грустить, печалиться от чего, из-за чего;

хвалиться чем, соблазниться чем, насладиться чем), а иногда получали возможность указывать на оба значения (ужасаться чему /чего, радоваться чему/ от чего). Логично, что сохранить управление локативом с предлогом о могли только наиболее "неэмоциональные" глаголы этой группы, а именно глаголы собственно изъяснительные (говорить, рассказывать, задумываться и т.п.).

Таким образом, общая направленность развития изъяснительных конструкций о+локатив может быть очерчена следующим образом: чем чётче дифференцировались падежи по линии реальности/потенциальности, чем отчетливее становилась актуальная инвариантная функция ПП, в рамках которой древний локатив окончательно утратил способность указывать на направление, тем лексически же становилась группа изъяснительных глаголов, сохранявших при себе о+локатив, тем активнее исключались из неё глаголы, семантически требующие указания на направленность, т.е. на место потенциальной фиксации эмоционального состояния. Другой стороной такого развития стало закрепление объектной семантики сочетания о+ПП, генетически восходящей к обстоятельственно-локальной, но синхронно практически не связанной с ней.

Итак, и с х о д н о й инвариантной функцией локатива периода первых памятников славянской письменности являлось указание на реальное или потенциальное место фиксации партиципанта при неважности наличия контакта с указанным местом. А к т у а л ь н а я же инвариантная функция ПП состоит в указании на место реальной фиксации партиципанта или события в определенной точке пространства/времени при обязательном контакте с этой точкой;

при этом функция указания на место потенциальной фиксации отошла к винительному падежу, а функция указания на место реальной фиксации события при отсутствии обязательного контакта (т.е. в зоне определенной субстанции) – к сочетанию у+РП, как это показано в соответствующих главах.

Глава 5 «Винительный падеж» посвящена выявлению инвариантной функции винительного падежа (далее – ВП) в русском языке, под которой понимается маркирование партиципанта-места потенциальной фиксации результата действия или генератора события.

Все грамматические значения ВП делятся на две группы: 1) прямообъектное, которое является основным значением современного ВП (Иван читает книгу);

2) множество обстоятельственных значений, являющихся первичными исторически, но периферийными для современного русского языка (ВП локативно-финальный: Иван едет в Москву;

ВП временного этапа: Иван едет в Москву пятые сутки);

ВП временной продолжительности: Иван ехал в Москву всю ночь;

ВП пространственно временной: Иван ехал до Москвы 300 км и некот. др.).

Сопоставление предложений со сказуемым в форме глагола НСВ наст. вр. (Иван едет в Москву) и СВ прош. вр. (Иван приехал в Москву) приводит к выводу, что, независимо от завершенности/незавершенности действия, ВП в обоих предложениях указывает на партиципант-место лишь как на направление, как на место-цель движения партиципанта-генератора события. О достижении цели и вступлении в контакт обоих партиципантов свидетельствует только форма глагола, поскольку других "доказательств" этому в предложении нет (падежные формы имен партиципантов остались без изменений). Следовательно, н а л и ч и е / о т с у т с т в и е к о н т а к т а, возникающего между пратиципантами в результате совершения события, не является релевантным для семантики винительного падежа в конструкции в+ВП, т.к. никак не выражается при изменении характера события по этому параметру.

При этом указание на направление движения означает указание на тот партиципант, который, в случае успешного завершения движения, станет партиципантом-местом. С одной стороны, если мы говорим: Иван едет в Москву, это значит, что мы указываем на Москву как на направление его движения, т.е. как на партиципант, на который (в который) направлено движение партиципанта-генератора;

с другой стороны, Москва – это то место, где окажется Иван в случае успешного завершения действия, т.е. тот же самый партиципант-место, только в другой функции.

Другими словами, маркируя имя какого-либо партиципанта ВП с предлогом в, говорящий всегда (как при незавершенном, так и при завершенном действии) указывает на тот партиципант, который потенциально может стать местом фиксации другого партиципанта. Другими словами, направление – это и есть место, только потенциальное.

Коротко говоря, направление – это потенциальное место фиксации партиципанта, или, точнее, место потенциальной фиксации партиципанта. В этом смысле форма ПП в предложении Иван живет/ находится/ оказался в Москве указывает, что есть (был) и контакт, и ф и к с а ц и я.

После экскурса в историю развития обстоятельственных значений ВП в работе делается вывод о том, что д р е в н и й ВП был способом маркирования имени наиболее значимого (после генератора) в развитии события партиципанта, причем партиципантом этим могло быть и место-направление, и пространство, и время. Эта к о м м у н и к а т и в н а я ф у н к ц и я аккузатива ещё не была дифференцирована по признакам объектности/обстоятельственности, инклюзивности/эксклюзивности, направленности/ненаправленности и, видимо, являлась отголоском того винительного независимого, который в глубокой древности играл роль общего косвенного падежа.

Именно она стала тем системно-функциональным "центром кристаллизации"4, вокруг которого в благоприятной среде номинативного строя вырос полноценный и гармоничный кристалл – винительный падеж прямого объекта. Эта функция называется в исследовании функцией фокусировки и принимается за и с х о д н у ю инвариантную функцию ВП.

Анализ прямообъектного значения ВП потребовал ответа на следующие вопросы:

п о ч е м у и в каком смысле именно переход ВП в ИП при мене залога является доказательством прямообъектности актанта, а также п о ч е м у признаком переходности глагола является именно способность к образованию страдательной формы?

Иван читает книгу – говорящий, маркируя имя одного из участников ситуации именительным падежом, указывает слушающему на генератор события (Иван);

с помощью глагола настоящего времени – на то, что речь идет о процессе внесения глагольного признака (Иван читает). При этом узуально закрепленная переходность глагола читать позволяет слушающему прогнозировать, что далее может последовать объект, в который названный глагольный признак сможет быть внесен (сможет перейти) полностью. Ожидания слушающего подтверждаются формой ВП (Иван читает книгу), с помощью которой говорящий маркирует имя того участника ситуации (книга), который в случае успешного завершения процесса внесения глагольного признака (=завершения действия) станет носителем этого признака, приобретя при этом новое качество "прочитанности".

Иван прочитал книгу – говорящий, маркируя имя одного из участников ситуации именительным падежом, по-прежнему указывает слушающему на генератор события Имеется в виду историческая «к р и с т а л л и з а ц и я прямообъектной функции» ВП в понимании В.Б. Крысько.

(Иван);

с помощью глагола прошедшего времени совершенного вида – на то, что действие завершено (Иван прочитал). Но из этого предложения мы ничего не можем узнать о качественном изменении объекта, т.к. сделать это в рамках данной конструкции (которая служит для описания действия Ивана и его завершенности/незавершенности) невозможно. Другими словами, путем маркировки имени винительным падежом говорящий опять указывает на соответствующий партиципант как на потенциальное место фиксации результата данного действия.

Если же для говорящего при описании той же денотативной ситуации коммуникативно значимым будет не завершенность/незавершенность действия Ивана, а к а ч е с т в е н н о е и з м е н е н и е о б ъ е к т а, то говорящему придется прибегнуть к не очень удобной, с точки зрения номинативного русского языка, конструкции:

говорящий "изобразит" партиципант, являющийся в реальности объектом (воз)действия, в качестве главного участника (генератора) события, маркировав его имя ИП (книга);

глагольный же признак он изобразит уже как новое качество партиципанта (Книга прочитана) и в любой момент сможет указать на истинного генератора события, введя его в сообщение в ТП – падеже вторичного генератора события (Книга прочитана Иваном).

Полученная таким образом конструкция страдательного залога и оказывается тем способом, с помощью которого в русском языке можно описать полный переход глагольного признака в прямой объект. Теперь книга может генерировать последующие события или участвовать в них уже в этом н о в о м к а ч е с т в е – как прочитанная книга5. Другими словами, книга как партиципант последующих событий приобретает новое коммуникативное качество.

Итогом приведенного рассуждения становится формулировка понятий переходности и прямого объекта: переходность – это свойство глагола указывать на то, что за ним в предсказуемой форме последует имя партиципанта, коммуникативно значимые свойства которого могут оказаться качественно измененными в случае успешного завершения действия. Другими словами, переходный глагол указывает на возможность перехода партиципанта, имя которого маркировано ВП, в новое коммуникативное качество.

В этом смысле прямой объект – это партиципант, имя которого маркируется говорящим с помощью ВП с целью указать на возможность изменения его коммуникативного качества. Ни один другой партиципант не меняет своего коммуникативного качества в результате совершения действия. Именно здесь проходит водораздел между прямым объектом и косвенным объектом, именно в этом их к а ч е с т в е н н о е различие.

Таким образом, страдательный залог развивается в русском языке параллельно с категориями переходности и прямообъектности как способ указания на место р е а л и з о в а н н о й фиксации результата действия при наличии конструкции для указания на место п о т е н ц и а л ь н о й фиксации результата действия. Конструкция страдательного залога позволяет сохранить симметрию, "привычную" для ВП как падежа со свойством потенциальности: если потенциальность ВП при его восходящем к Речь идет о л о г и к е я з ы к а, а не о научной логике и, тем более, не о внеязыковой реальности, т.к.

сама по себе книга (как денотат) или книга как логический объект не приобретают нового качества;

в рамках логики языка книга приобретает новое качество потому, что ей теперь может быть дана новая качественная характеристика с помощью слова, специально предназначенного для качественной характеристики предмета – с помощью причастия.

древности употреблении с глаголами движения "компенсировалась" предложным падежом, то в данном случае эту функцию взял на себя страдательный залог.

Анализ вышедшего из употребления ВП пространственного объекта со значением «пространство, преодолеваемое в процессе движения» (ВPчьнаго цwствия… шьствоуя пространьство;

Моря чьрмьноую поучиноу. немокрыими стопами. древьнии шьствовавъ Изль;

шествоваше же съ еп(с)пы и съ народомь вся млтвьная мPста) позволил выявить ещё одно системно-функциональное свойство этого падежа.

Причиной утраты этого грамматического значения явилось отсутствие указания на направленность действия п р я м о на объект (в/на его границы), что позволяет говорить о зарождении и развитии нового свойства беспредложного аккузатива – указывать на направленность действия (прямо) на/в объект, или свойства потенциальной инклюзивности.



Pages:   || 2 |
 

Похожие работы:





 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.