авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


1

Торопцев Сергей Аркадьевич

(Toroptsev Sergey A.)

Главный научный сотрудник Института Дальнего Востока РАН,

доктор исторических наук, Заслуженный деятель науки РФ,

член правления Общества российско-китайской дружбы,

член Гильдии «Мастера литературного перевода»,

член Союза кинематографистов РФ,

иностранный член Китайского общества изучения Ли Бо (Zhongguo Li Bai yanjiuhui), Лауреат китайской правительственной награды «За особый вклад в распространение китайской литературы»

(Zhonghua tushu tezhu gongxian jiang) -Где и когда Вы родились?

Я родился 23 апреля 1940 г. в г. Ленинграде (совр. Санкт-Петербург).

Вскоре началась война с Германией, городу грозила блокада (многие из оставшихся там умерли от голода, в том числе и моя бабушка со стороны матери), и мать увезла меня в глубь страны – в г.Энгельс на Урале. От этих жутких, пустынных мест в памяти до сих пор остался вой волков, заглядывавших в окна домов. В 1944 г. мы переехали в Москву, где отец получил работу и квартиру в многоквартирном доме, выстроенном на Смоленской набережной еще до войны, но пока не заселенном.

- Расскажите о Вашей семье.

Отец, Торопцев Аркадий Васильевич (1905-1972), был инженер строитель и в столице устроился на руководящую управленческую работу в Министерство строительства. Его родители были из глухих мест Алтая и редко навещали нас.

Мать, Торопцева (Ковалева) Зоя Михайловна (1918-1998), происходила из сибирской купеческой семьи, ее отец бесследно исчез в годы революции, и она воспитывалась в семье брата отца Ковалева Сергея Ивановича (род. в 1886 в семье управляющего имением — ум. в 1960), который в 1915 г, не закончив университетского курса, ушел в юнкерский корпус, в революционных баталиях участвовал в составе Белой армии, но, год просидев в сталинской тюрьме, сумел в 1920-е годы закончить историко филологический факультет Петроградского университета, в 1938 г. защитил докторскую диссертацию и стал профессором истории, в 1934-56 г.

возглавлял созданную им кафедру Древней Греции и Рима в Ленинградском государственном университете, а в 1956 г. по его инициативе был создан Музей истории религии, который занял реквизированное здание Казанского собора на Невском проспекте в Ленинграде, директором которого он оставался до последних дней. Он участвовал в расшифровке знаменитых Кумранских рукописей, найденных в Иудейской пустыне в пещерах к северу от Мертвого моря в Израиле (в 1964 г. были опубликованы его разработки: С.

И. Ковалев, М. М. Кубланов. «Находки в Иудейской пустыне. Открытия в районе Мертвого моря и вопросы происхождения христианства»). Его "История Рима" (издана также в Италии) до сих пор остаётся одним из лучших университетских курсов по римской древности, сумевшим избежать распространенным в то время начетничества и догматизма. Его дочь, Ковалева Ирина Сергеевна, защитив диссертацию, преподавала французскую литературу в Ленинградском государственном университете и переводила французскую прозу, особенно глубоко занимаясь творчеством Анатоля Франса. В 1957 г. издала фундаментальную монографию «Творчество Анатоля Франса в годы перелома. 1889-1895».- Л.: Издательство Ленинградского университета.

- Как и когда произошло Ваше знакомство с Китаем?

В 1954 г. отец был направлен в КНР для помощи в «строительстве социализма», возглавлял строительство Советских выставок в Пекине и Шанхае. Мы с матерью поехали с ним, и я учился в школе при Посольстве СССР в КНР в Пекине. Лето 1955 г. мы провели в г.Сиань, где отец временно работал в перерыве между сооружением пекинского и шанхайского выставочных павильонов.

- Какие впечатления сохранились в Вашей памяти?

От школьных времен в Китае остались несколько ярких картинок воспоминаний. Нищие в Сиани, которые набрасывались на меня, когда я выходил из машины на улицу и бесцеремонно и безапелляционно требовали денег, хватая за одежду, пока их не разгонял вооруженный охранник (без сопровождения которого нам в Сиани не разрешалось выезжать из гостиницы). (Всякий раз я вспоминал этот эпизод, посещая современный стеклобетонный Сиань, взметнувшийся небоскребами к облакам.) Один из соучеников оказался сыном белого эмигранта. Мы с ним сидели на одной парте и, конечно, беседовали не по теме урока, продолжая разговор на перемене. То, о чем он говорил, было для меня ново и даже страшновато: о нищете людей в нашем «великом Советском Союзе», о преследовании по политическим убеждениям, о массовых арестах, и тому подобное. Я в то время, как и многие, жил, ничего этого не зная и об этом не задумываясь, чисто механически принимая газетную и радиопропаганду за «святую истину». Многое изменилось в начале 1956 г.

-Что же происходило тогда?

Весной 1956 г., когда в Москве прошел ХХ съезд КПСС, в нашей школе познакомили с докладом Хрущева, разоблачающим культ личности, не только преподавателей, но и школьников, и это стало таким потрясением, что мальчишки и девчонки не выскочили с гиканьем во двор, а молча проходили по нему, опустив в растерянности головы. Мы поняли, что входили в другой мир, что ломались привычные устои.

Взаимоотношения с китайцами не изменились. Вероятно, это происходило на уровне взрослых. В нашей же гостинице «Дружба» основная масса постояльцев состояла из членов семей – жен и детей. И все, как мне помнится, оставалось по-прежнему.

- Насколько осознанным был Ваш профессиональный выбор и возвращение к Китаю ?

Летом 1956 г. мы вернулись в Москву, и я заканчивал десятилетнее обучение уже в московской школе. Предстоял выбор дальнейшего пути, специальности. Для меня вопрос не стоял – филологический факультет МГУ.

В крайнем случае – факультет журналистики. Каково же было мое разочарование, когда ни там, ни тут у меня не взяли документы: в 1957 г было принято решение отдать абсолютный приоритет тем, кто после школы работал на производстве или служил в армии. И очередь оказалась настолько длинной, что шансов мне не оставляла. Повесив голову, я спустился во дворик старого университетского здания на Моховой, механически пересек его – и оказался перед вывеской «Институт восточных языков при МГУ». Об этом я совершенно не думал, но полтора года жизни в Китае тут же всплыли в памяти. Не зайти ли?

Оказалось, что там есть и китайская группа, и филологический факультет. Ну, что ж, альтернативы, конечно, существуют, но я – не из борцов. И я поплыл по течению – то есть поступил в ИВЯ (сейчас он называется Институт стран Азии и Африки и уже не «при», как прежде, а «в»

МГУ). Начал учиться без особого энтузиазма. Тот факт, что я полтора года провел в Китае, особой роли не сыграл: ведь фактически я там находился не «в Китае», а в некоем гетто, отгороженном от страны, и хозяева тщательно соблюдали эту отгороженность. Ведь страна в то время была нищей, иностранцам мало, что было показывать, нам и не показывали реальной жизни китайцев. Только много позже, задним числом, я узнал как бедно, с каким физическим и психологическим напряжением жили в то время те, кто позже стал моими друзьями.

Когда же Вы ощутили, что Китай - Ваше призвание? Кто оказал на Вас влияние?

Постепенно Китай стал меня захватывать. Не сиюминутные политические проблемы «строительства социализма» (хотя немаловажным фактором было и то, что в то время поехать в «братскую страну» Китай на учебную практику было легче, чем в «буржуазные страны», к которым относились с той или иной степенью подозрительности). А его необычная, многотысячелетняя культура. Его литература, которую я постепенно начинал переводить (даже Ли Бо, хотя было безумно трудно прорываться в дебри древнего языка).

Этому процессу способствовали наши преподаватели. Мы слушали потрясающие лекции профессора Позднеевой (1908—1974). Это были даже не лекции, а беседы. Любовь Дмитриевна садилась за стол, доставала пачку папирос и, безостановочно куря (она умерла от рака легких в 1974 г.), погружалась в «свой» Китай. Ее знания Китая были бесконечны, ее увлеченность Китаем была неудержима, ее желание передать все это нам, заразить нас своей любовью – почти мистичны. Увы, не всем удалось заразиться этой неизлечимой «болезнью», многим застил глаза ее тяжелый характер фанатика, бескомпромиссно отстаивающего дорогие ей принципы, и она оставалась одна – вместе со своим любимым Китаем. Лишь уже сейчас, в 21 веке, стали выходить воспоминания о ней, сборники ее статей, разбросанных по журналам. И встает фигура необычайной мощи, которой обстоятельства не позволили развернуться полностью.

Ближе к нам стоял доцент Виктор Сергеевич Манухин (1926 — 1974).

Он много лет изучал роман «Цзинь. Пин. Мэй», переводил его. Видя мои литературные увлечения, он дал мне для перевода несколько поэтических вставок. Они остались в его бумагах, и когда роман уже после его смерти вышел (не полностью) в Иркутске, моих переводов там не оказалось. Виктор Сергеевич читал нам общий курс китайской литературы, делая акценты на любимые им средневековые романы. Его ранняя, безвременная смерть была большим потрясением для нас.

До сих пор не только жив, но и активно работает Дмитрий Николаевич Воскресенский (род в 1926 г.). В те времена он был еще молодым аспирантом и вел у нас литературоведческие семинары, уже тогда поражая своей памятью и обширными знаниями.

В конце лета 1958 г. весь наш первый курс отправили в Казахстан, где поднимались целинные земли. Нашей большой группой руководил старшекурсник тюрколог Михаил Мейер, который много позже стал многолетним директором ИСАА и остается на этом посту до сих пор. За его уникальную манеру улыбаясь, с шуточками, но жестко руководить нашей беспечной командой он получил прозвание «железный бригадир». Я взял с собой фотоаппарат и оставил от тех времен целую серию черно-белых фотографий наших вагончиков, в которых мы жили, комбайнов, на которых работали, снега, к концу нашего пребывания покрывших еще не убранные полоски сжатой пшеницы. Некоторые из этих фотографий, сопровожденные текстом, были опубликованы в университетской газете (за свое пристрастие к фотографии я даже удостоился специальной статьи в той же газете, которую написал мой однокурсник Валерий Зайцев).

- Когда Вы снова оказались в Китае?

Осенью 1962 г. нас вместе со студентами из Ленинграда и Ташкента направили на полугодовую языковую практику в Пекинский университет.

Язык у нас был на таком зачаточном уровне, что пограничников мы не понимали. Практика, конечно, многое изменила. И все же выручал нас руководитель нашей группы известный языковед С.Е.Яхонтов, чей языковый уровень был на несколько порядков выше нашего. Ежедневные занятия с опытными преподавателями Пекинского университета, общение на улице (не в общежитии – туда китайцев не пускали) принесли свои плоды – мы начали говорить и понимать разговорный китайский язык.

- Общались ли Вы с китайскими студентами в то время?

Об одной памятной истории тех лет хочется рассказать. В Москве в университете мы получали много писем от молодых людей из КНР, которые хотели завязать дружеские отношения с «советскими старшими братьями». Я начал переписываться с девушкой, которую, кажется, звали Цинся – Чистая Заря (позже, когда я начал писать прозу на китайском материале, я написал рассказ «Утренняя вершина», где героиню звали созвучно Ва Сяофэн – Утренняя Вершина). Она была из Пекина, но училась в строительном институте в Тяньцзине, немножно знала русский язык (но переписывались мы по-китайски, тем более что я очень любил вырисовывать иероглифы).

Когда мне сообщили о предстоящей практике, мы с ней договорились встретиться в Пекине. И вот однажды она пришла в общежитие. Тогда я не придал этому особого значения, теперь понимаю, что с ее стороны это было равносильно подвигу самосожжения, ведь дежурный на входе не мог пропустить ее, не проверив документы и не записав ее имени в особый журнал посещений. Позже это, вне всякого сомнения, сказалось на ее судьбе – несанкционированный приход в общежитие к «советскому ревизионисту».

Мы гуляли по прекрасной территории университетского кампуса, и она с решительной откровенностью рассказывала мне, что под покровом «дружбы» в Китае разворачивается суровая и жестокая антисоветская кампания. Были еще одна-две встречи, и на последней она сообщила, что ее вызывали в партком и жестко допрашивали.

Потом она уехала в Тяньцзинь и больше мне не писала. Когда в 1980-е годы я приехал в уже новый, стряхивавший с себя пепел «культурной революции» Китай, я рискнул углубиться в пекинские переулки и найти ее дом по адресу, стоявшему на старых конвертах. Окна-двери были заколочены, дом источал запустение, и соседи не захотели отвечать на мои вопросы.

Боюсь, что наша встреча в 1963 г. сыграла роковую роль в этой истории, очевидно трагической.

- Как в дальнейшем складывалась судьба Ваших однокурсников?

Группа китаистов у нас в ИВЯ была небольшая: Валерий Зайцев, который потом женился на позже влившейся в нашу группу болгарке Искре Думковой и уехал в Болгарию, утратив с нами связь (он внес больший вклад в болгарское, чем в советское китаеведение;

говорят, он уже умер, а Искра продолжает работать);

Альберт Папоян, по окончании ставший журналистом в китайской редакции радио;

Юрий Плотников, после института оторвавшийся от китаистики. В китаеведческой науке остались только мы с Зайцевым.

-На какую тему были Ваши первые профессиональные пробы пера?

Все мои курсовые работы оставались в рамках филологии. Одна из них (поэтический цикл «Плач о сединах» [Байтоу инь] у разных поэтов средневековья) и дипломная работа о творчестве поэта первой половины века Чжу Цзыцина были позже опубликованы как статьи в литературоведческих сборниках.

- Как обстояло дело после окончания ВУЗа?

Но дипломы в 1963 г. нам выдали «свободные», то есть без распределения на работу. Ее каждый должен был искать сам. Ну, какая тут филология! Мне удалось устроиться в Министерство внешней торговли. Не в Восточное управление, к сожалению, а в Протокольный отдел. Чиновная служба была мне не по душе, я выполнял ее со скрипом, возникали конфликты с педантичным начальником. Единственный плюс этой работы – министерство располагалось на Смоленской площади, а это было совсем недалеко от дома, и я мог в обеденный перерыв заскочить домой, пообедать и расслабиться. Два года я продержался.

- И все-таки вновь Китай?

Через какое-то время обнаружился и второй плюс. В торгпредстве в Пекине открылась вакансия переводчика. По всей видимости, выбор у отдела кадров был невелик, китаистов тогда было мало, и мне предложили поехать, хотя, по правилам министерства, холостых молодых людей в загранучреждения обычно не посылали во избежание возможных конфликтов «морально-этического характера». Министерство считалось «хлебным» местом с возможностями работы в торгпредствах то одной, то другой страны, и к этому стремились многие из тех, для кого финансовое благополучие было ведущей целью жизни. Я, конечно, не был принципиальным противником благополучия, просто об этом не думал. Но тут возникла ситуация другого рода: я уже полюбил Китай, был там на учебной практике, а работа в торгпредстве означала, что я вхожу в круг кадров Восточного управления, что связывало мою дальнейшую судьбу со странами Востока (в основном, с Китаем, но могли быть еще и Япония, Вьетнам и другие).

Работа в торгпредстве СССР в КНР имела свои серьезные трудности.

Моя университетская языковая подготовка предусматривала владение разговорным языком, а основной моей задачей в торгпредстве было участие в переговорном процессе со всеми сотрудниками, а каждый, занимаясь своей номенклатурой, имел свою специфическую лексику. Логично было бы дать мне возможность подготовиться к столь разнообразным форматам перевода, но, видимо, проблему моей командировки необходимо было решать в пожарном порядке. К счастью, там были более опытные коллеги (В.Ломыкин, Ю.Королев и др.), которые на первых порах активно включались в помощь моим потугам.

Торгпредство размещалось на общей территории посольства, и послерабочая жизнь проходила в общем коллективе. Я активно включился в азартную волейбольную конкуренцию между командами посольства (в которой играли известные сегодня китаеведы Ю.Галенович, В.Шабалин) и торгпредства, а распространенная среди сотрудников рыбная ловля толстолобиков, запущенных в пруд и неторопливо передвигавшихся по узким каналам посольского парка, отчего-то меня не захватила, хотя вполне соответствовала моему темпераменту. На выходной день обычно кто-нибудь приглашал меня выехать с ними на посольской машине к каким-либо достопримечательностям столицы (Гугун, Тяньтань и др.).

- Как Вы столкнулись с «культурной революцией»?

Но возможности поездок по тогда еще непонятной причине все более сужались, и к весне 1967 г. они и вовсе прекратились. Посольство замкнулось внутри своей территории, были организованы дежурства сначала только днем, а затем и ночью. В начале весны в китайской прачечной, находившейся за пределами посольской территории невдалеке от ворот, неожиданно сменился весь персонал, а те, кого мы хорошо знали не один год и с которыми у нас были добрые отношения, исчезли, и новые работники сурово отвечали, что им не известно, где они. Когда мы шли в прачечную, по обеим сторонам улицы собиралась угрюмая толпа, от которой исходили токи злого напряжения. Нам запретили покидать посольскую территорию, и только сквозь решетчатые ворота мы видели изменения, происходившие снаружи.

Порой по улице мимо посольства – явно для показной демонстрации – проводили избитых людей, часто пожилых, с заломленными за спину руками.

Переговоры почти прекратились, на наши звонки в те или иные организации отвечали: «Не можем встретиться, все на собрании».

Однажды мы увидели на стенах домов на противоположной стороне улицы белые плакаты с черными, в спешке небрежно выписанными иероглифами «Долой советских ревизионистов!» (Дадао сулянь сючжэнчжуи) – так называемые дацзыбао (газеты больших иероглифов). Ведущий к воротам посольства тихий переулок получил новое название – заводские таблички были заменены заранее заготовленными табличками с черными иероглифами «Фань сю лу» (Антиревизионистская улица). Из широкой трубы небольшого заводика, расположенного рядом с оградой посольства, повалил густой черный едкий дым – так, что в посольстве нечем было дышать. Нас выкуривали. Пришлось спецрейсом отправлять в Москву женщин и детей, затем сокращать состав посольства и торгпредства. Меня тоже отправили «в отпуск», и в торгпредство я больше не вернулся. Моя чиновная жизнь завершилась.

Свои впечатления от китайской «культурной революции» я опубликовал в московских журналах «Новое время», 1991, №31, с.39-41 (в форме дневника – «6275 часов в «культурной революции»), «Азия и Африка сегодня», 1992, №6, с.41-46 (в жанре рассказов) и «Восток-Запад.

Взаимодействие цивилизаций», 1992, №0 (пробный номер, издание журнала прервалось) с.59 (рассказ).

- Когда Вы приступили к академическим исследованиям? Как повлияла аспирантура на формирование Ваших взглядов на Китай? Изменилась ли Ваша специализация?

В сентябре 1967 г. я перешел в не столь давно созданный Институт Дальнего Востока АН СССР, которым тогда руководил экономист М.И.Сладковский. Там я и работаю до сих пор, постепенно поднимаясь в должностях (младший, старший, ведущий, главный научный сотрудник) и званиях (аспирант, кандидат филологических наук, доктор исторических наук, заслуженный деятель науки).

Начало новой работы лишний раз показало, что идиллий не существует. Я мечтал сразу погрузиться в китайскую литературу, переводить интересные тексты, написать что-нибудь выдающееся. Но в секторе культуры, куда меня определили (им руководил крупный литературовед В.Ф.Сорокин), уже несколько человек занимались изучением литературы. И мне предложили «закрыть» пока еще свободную тему китайской кинематографии. Серьезно ею в СССР никто не занимался, одну статью опубликовал А.Н.Желоховцев, позже тоже пришедший в наш институт, была переведена статья Ся Яня, вышло несколько книг, написанных кинорежиссерами (С.Герасимов, С.Юткевич, Р.Кармен), но это не были аналитические работы, а кино как выразитель национальной ментальности требовало глубокого изучения. Постепенно я увлекся темой, вел показы китайских фильмов в Обществе советско-китайской дружбы, смотрел старые ленты в Госфильмофонде в Белых столбах (Московская область), поступил в аспирантуру, защитил диссертацию по кинодраматургии (все-таки ближе к филологии!), а в 1979 г. выпустил первую в нашей стране историю китайской кинематографии (позже она была в Пекинском институте кинематографии переведена на китайский язык и в 1982 г. напечатана в формате «для служебного пользования» - нэйбу фасин).

- Привело ли изучение китайской кинематографии к более глубокому восприятию культуры этой страны?

В 1983 г. меня приняли в Союз кинематографистов СССР как киноведа, изучающего китайское киноискусство. Это было удивительно, потому что ни тогда, ни сейчас наш Союз кинематографистов не проявлял какого-либо интереса к китайскому кино, все еще считая его периферийным, второсортным. За небольшими исключениями, как, например, Н.И.Клейман, который, руководя Музеем кино, регулярно проводил показы китайских фильмов как КНР, так и Тайваня, перед которыми я обычно выступал с небольшим рассказом о фильме. Как-то был даже проведен фестиваль тайваньского кино, к которому выпустили написанную мной брошюру.

Это было новое познание Китая, углубление в его культуру. Но от классики я отошел, а знакомство с современностью было, к сожалению, виртуальным. Политические барьеры в то время не позволяли нам ездить в Китай так, как это началось со второй половины 1980-х. Я достаточно серьезно изучил историю кинематографии, но фильмов, которые начали выходить с середины 1970-х годов почти не видел (иногда посольство КНР устраивало демонстрацию пропагандистски важных фильмов – «Сверкающая красная звезда», «Начало» и др.;

но когда я, узнав о новаторском фильме молодых Чэнь Кайгэ и Чжан Имоу «Желтая земля», обратился в посольство с просьбой показать его нам, там ответили, что такого фильма в посольстве нет, и лишь много позже мне рассказали, что его показывали сотрудникам посольства на закрытых сеансах).

С литературой было проще – библиотека нашего института получала несколько литературных журналов. Но художественное качество прозы 1970 х годов принципиально не отличалось от литературы предыдущих десятилетий КНР, и потому я просматривал литературные журналы достаточно редко (это ведь не было моей рабочей обязанностью, а только личным тяготением к филологии).

- Не можете ли Вы рассказать о «новом искусстве» Китая, о Ван Мэн и Чжан Имоу?

Зимой 1982 г. я вдруг наткнулся на рассказ Ван Мэна «Весенние голоса»

(Чунь шэн). Перечитал его второй раз, уже более внимательно, и он разбередил мне душу своим «потоком сознания», образом живого человека, какой еще не встречался в прозе КНР. Я начал жадно искать имя этого писателя – Ван Мэн, прочитал еще несколько рассказов – и понял, что в КНР появилась настоящая литература, не «служанка политики», а истинное искусство.

Через Ван Дэшэна, первого секретаря посольства КНР, работавшего в отделе культуры, прекрасно знавшего русский язык, переводившего русскую и советскую прозу, с которым у меня установились добрые человеческие отношения (с его вдовой Пань Гуйчжэнь, теперь пенсионеркой, а еще недавно преподавателем Педагогического университета в Пекине [Шифань дасюэ] мы до сих пор поддерживаем дружеские контакты), я сумел послать Ван Мэну письмо, в котором выразил свое восхищение его прозой.

- Как произошла Ваша первая встреча с Ван Мэном?

Летом 1984 г. Ван Мэн побывал в Москве проездом на Ташкентский кинофестиваль, в конкурсе которого демонстрировался фильм по его роману «Да здравствует юность». Я встречал его на аэродроме, а на следующий день он вместе с делегацией в сопровождении сотрудников посольства КНР (советник Чжан Миньао, первый секретарь Ван Дэшэн) побывал у нас дома (моя жена Н.Е.Боревская – тоже китаистка, доктор наук, работает в нашем же институте, изучает проблемы китайского образования), что он подробно описал в очерке «Пирог с Катюшей» (Да сяньбин юй Кацюша), опубликованном в журнале «Синь гуаньча», 1984, №20, с.9-10 (рус. перевод см. в кн. «Окно. Россия и Китай смотрят друг на друга», М., 2007, с.18-21).

- Что стало значить для Вас творчество Ван Мэна, и как развивались Ваши отношения с ним в дальнейшем?

Творчество Ван Мэна надолго вышло для меня на первый план и даже стало наряду с кинематографией дополнительной официальной рабочей темой в институте. Я увидел в его прозе человека, свободного от политико идеологических схем, навязывавшихся «сверху». Еще не имея возможности поехать в меняющийся Китай, я – через прозу Ван Мэна – увидел его, Новый Китай. У Ван Мэна в прозе не было особых примет ультрасовременности – новым было само его мышление, творившее реального китайца. Я начал лихорадочно переводить одно его произведение за другим, все глубже погружаясь в сегодняшний Китай – даже тогда, когда персонажи жили в ушедших временах. Особенно меня потрясла повесть «Чалый» (Цзасэ). В неприхотливом сюжете поездки счетовода коммуны периода «культурной революции» в горы с яркой очевидностью очерчивалось освобождение закрепощенной души, формирование свободного человека.

Публикации в советские времена наталкивались только на идеологические барьеры, не имея коммерческих, так что все мои переводы регулярно появлялись в журналах, сборниках, двух книгах «Избранных произведений» Ван Мэна. Подавляющее большинство произведений Ван Мэна существуют на русском языке в моих переводах. И нельзя не отметить, что, духовно слившись с Ван Мэном, я переводил так, что такой крупный знаток китайского языка и литературы, как В.Ф.Сорокин, даже недоверчиво сверял переводы с оригиналами, поскольку легкость русского текста породила у него сомнения в достоверности перевода. Но никаких искажений он не обнаружил!

Мы начали переписываться с Ван Мэном, сначала по почте, затем через интернет. В каждый мой визит в Пекин я непременно встречался с ним – даже тогда, когда его назначили министром культуры, бывал у него дома, сначала в старой квартире с железной кроватью (в годы «перевоспитания» он повредил позвоночник), потом в «усадьбе» (сыхэюань), где когда-то жил Ся Янь, потом в новой квартире, которую он получил на территории огражденного элитного квартала в восточной части столицы. Он помогал мне преодолевать административные проблемы, иногда возникавшие, инициировал мое приглашение посетить Фестиваль Ли Бо в Сычуани в г. А я, со своей стороны, организовал его приглашение в Россию в 2004 г. и получение звания Почетный доктор ИДВ РАН, визит в редакцию журнала «Иностранная литература», где его ввели в Международный общественный совет. Наша с Ван Мэном переписка продолжается до сих пор. Когда Ван Мэн готовил книгу воспоминаний о поездках в Советский Союз и Россию, он предложил мне написать к ней Послесловие, что я с удовольствием и сделал.

Ван Мэн дал мне больше, чем только свои произведения, – осознание рождения новой китайской литературы, настоящего искусства слова. Я познакомился с достаточно широким кругом писателей – не только с их произведениями, но и с ними самими: Цань Сюэ, чьи сюрреалистические рассказы трудно встречались в Китае, нанес ей визит в ее просторной, но довольно аскетичной квартире в Пекине;

Те Нин, с которой я познакомился еще в Баодине, где она жила с родителями и была милой тихой девушкой, в которой лишь изредка проблескивал стальной стержень, выведший ее в Шицзячжуан (она возглавила провинциальную писательскую организацию), а затем и в Пекин, где она стала «третьим председателем» (после Мао Дуня и Ба Цзиня) Союза писателей Китая;

Бай Хуа, чей публично обруганный сценарий «Горькая любовь» (Ку лянь) я перевел на русский язык («Киноискусство Азии и Африки», М., 1984, с.173-219).

А как складывались отношения с Чжан Имоу, и как Вы оцениваете его творчество?

Такого же типа откровение в отношении китайской кинематографии дало мне творчество режиссера Чжан Имоу. Мы встречались с ним, но контакта не получилось – он слишком занят собой и к тому же подозрительно относится к иностранцам, считая, что, даже зная китайский язык, те все равно не могут по-настоящему понять Китай. Я написал книгу о нем, преподнес ему, но никакой реакции не последовало, я даже не знаю, заинтересовался ли он тем, что я написал (ему же могли перевести, пересказать).

Но его «Красный гаолян» (Хун гаолян) – великое кино! Он сдвинул китайскую кинематографию с мертвой точки пропагандиста идеологем, ввел в нее то, что Эйзенштейн назвал «аттракционами», то есть живой игровой момент, присущий простому бытию в реальном измерении (перевод сценария я опубликовал в журнале «Киносценарии», 1989, №5, с.3-29). Но я был потрясен тем, насколько он явился не во-время, опередив зрителя, даже квалифицированного, профессионального, чья ментальность еще оставалась в плену идеологических схем.

Но если Ван Мэн повел читателя за собой, преодолевая консерватизм толпы и не изменяя себе, то Чжан Имоу сломался, подчинился массовому сознанию, ушел от яркого аттракциона и многослойной притчевости. Из фактического лидера, способного поднять киноискусство на уровень гуманистичности, он превратился в лидера номинального, официозного. Для оценки массового сознания важно то, что «оппозиционный» Чжан Имоу принимался зрительской массой плохо, а утративший свою индивидуальность – приветствуется. И это оказалось для режиссера важнее, чем уровень собственного искусства!

-Появились ли у Вас возможности для посещения Китая с началом периода открытости и реформ, и как происходило Ваше открытие «нового Китая»

на континенте?

С середины 1980-х годов у нас появилась возможность воочию увидеть тот Китай, о котором до тех пор мы знали только по публикациям в прессе.

Моя первая поездка состоялась в январе 1985 г. в составе киноделегации для закупки новых фильмов КНР, которых не было в советском прокате с 1963 г.

Мы отобрали кое-что из того, что нам было предложено, но целый ряд фильмов, которые мы бы хотели показать нашим зрителям (из серии размышлений о «культурной революции» типа «Сказания Заоблачных гор» Тяньюньшань чуаньци Се Цзиня), нам предоставить не захотели по соображениям откровенно политическим.

Однако случился казус. Видимо, по недосмотру хозяев (Киноархив в Пекине) нам показали фильм «Улыбка страдальца» (Кунао жэнь-ды сяо) о преследовании в период «культурной революции» журналиста, пытающегося показать, что «черное – это черное», то есть дать правдивую интерпретацию ситуации. И мы, конечно, обрадованно решили его купить. И все это было зафиксировано в протоколе. Но уже в Москве мы получили телеграмму о том, что «по техническим причинам» пленка оказалась испорченной и продать нам фильм нет никакой возможности (сокращенный перевод сценария этого фильма я опубликовал в журнале «Журналист», 1981, №9, с.73-77).

Осенью 1987 г. я получил годичную научную стажировку в Пекинском институте кинематографии. Как много дал мне этот год! Я насмотрел огромное количество фильмов – и в кинотеатрах, где интересней всего для меня был не сам фильм, а реакция на него зрителей, и в Киноархиве;

я выслушал несколько курсов лекций преподавателей Института кинематографии, в том числе и моего тьютора Ни Чжэня – известного кинокритика, молодого интеллигента, элегантного до изысканности. Еще важнее было то, что я вошел в кинематографическую среду (а заодно – по личной инициативе – и в литературную), обрел не заочных, а реально знакомых коллег и даже друзей. Ко мне подошла кинокритик Дай Гуанси и призналась, что мои статьи (не только переведенные, но и на русском языке – она знает русский и изучает русское кино) были для них отдушиной, они проговаривали то, что по цензурным соображениям китайскому автору в то время высказать еще было нельзя. С тех пор ни один мой (а также моей жены) приезд в Пекин не обходился без встреч с Дай Гуанси, с Пань Гуйчжэнь и преподавательницей русского языка в Педагогическом университете Нань Чжэньюнь. Увы, уже нет моего доброго друга Ли Даня, тоже русиста, с которым мы познакомились в то же время и поддерживали дружеские встречи в Пекине и Москве до самой его смерти в 2007 г. (в память о нем я опубликовал в «Проблемах ДВ» небольшой некролог).

Китайское киносообщество тогда бурлило, одна за другой появлялись статьи о необходимости стремительного развития как технического оснащения, так и художественных концепций китайской кинематографии, разгромленной культурной революцией. Как раз в 1987 г. кинематографисты разделились на два противоположных лагеря, группируясь вокруг почти одновременно вышедших фильмов «Старый колодец» и «Красный гаолян».

Оба фильма равно претендовали на победу в престижном конкурсе «Золотой петух». Победа в нем фактически означала определение пути дальнейшего развития киноискусства, поскольку все еще было привычно равняться на лидера, смиряя собственную индивидуальность. А фильмы эти были сняты в совершенно противоположных манерах – консервативной и новаторской.

Ведущие критики опасались – и не без основания, – что авангардизм Чжан Имоу окажется не по плечу основной массе кинематографистов, для которых строгий реализм «Старого колодца» был ближе и привычнее. В итоге было принято соломоново решение – первый приз разделили между двумя картинами. Правильно ли они поступили? Быть может, действительно игровые аттракционы Чжан Имоу выскочили на китайский экран преждевременно, опередив не только зрительскую ментальность, но и профессиональный уровень основной массы кинематографистов? У «Красного гаоляна» оказалось много противников.

В период стажировки я принял участие в нескольких внутренних конференциях по кино (в Пекине, Сиане, Гуанчжоу) и литературе (в том числе в Шицзячжуане, где энергичная Те Нин организовала масштабный семинар в Союзе писателей провинции Хэбэй), опубликовал несколько статей в профессиональных журналах. Мне удалось достаточно широко проехать по стране, посетив свыше 20 городов. Причем я ездил по студенческим документам, лишенный «иностранных льгот», и увидел Китай таким, каким он был, а не таким, каким его показывали представительным делегациям. Я брал штурмом сидячие вагоны в поездах, пил мутную водку в заведении в Чэнду, где, по преданию, держали трактир ханьский поэт Сыма Сянжу с женой, ездил на дребезжащих автобусах, которые время от времени останавливались, чтобы мужчины могли выйти направо, а женщины налево, жил в постоялых дворах с «общим» (для мужчин и женщин) отхожим местом, ездил по городу в педикэбах (то есть на рикшах), останавливался в общежитиях киностудий, где не разрешали селить иностранцев, но в то же время провел романтичную новогоднюю ночь в специальной гостинице Управления культурой уезда Лэшань в Сычуани – бок-о-бок с каменным Большим Буддой, высеченным в скале. Эти свои впечатления я описал в очерках, опубликованных в журнале «Азия и Африка сегодня» (1989, №10;

1991, №10;

1992, №10;

1993, №4, №6, №7).

Крайне жаль, что сейчас мало подобных длительных стажировок.

Краткие, в одну-две недели, дают несравненно меньше для познания страны.

- Случалось ли Вам участвовать в международных конференциях, посвященных китайскому кино?

В январе 1990 г. я поехал в Лос-Анджелес на представительную конференцию “Кино и социальные перемены в КНР, Гонконге, на Тайване”.

Председательствовал на ней крупный исследователь кино Китая проф. Ник Браун (США). Участвовали известные кинокритики из КНР (Шао Муцзюнь), с Тайваня (Лян Лян, Цзяо Сюнпин, Хуан Цзянье).

- Ведь у Вас вышла книга о тайваньской кинематографии. А довелось ли Вам побывать на Тайване?

Именно Цзяо Сюнпин, Хуан Цзянье сильно поддержали меня, когда в 1994 г. я оказался в Тайбэе для работы в Национальном киноархиве, по результатам которой я опубликовал первую в России книгу по кинематографии Тайваня;

к сожалению, они не ответили на мои попытки закрепить отношения уже и на послекомандировочный период).

Тайваньские впечатления я зарисовал в очерке «Заметки в блокноте, сделанные во время прогулок по Тайбэю» (журнал на русском языке «Свободный Китай», Тайбэй, 1995, №2) и в жанре рассказа «Будда в железобетоне» («Свободный Китай», Тайбэй, 1998, №2.

Бывали ли Вы в европейских синологических центрах?

В 1990-е годы я дважды получал гранты Европейской ассоциации китаеведения (при поддержке Фонда Цзян Цзинго) и работал в библиотеках Парижа и Лейдена. Невероятные богатства Синологической библиотеки в Лейдене стали одной из основ моей длительной, продолжающейся сейчас и, боюсь, бесконечной, не имеющей завершения работы по изучению и переводу поэзии великого Ли Бо.

- Почему Вы говорите о великом Ли Бо как о «последней вершине»?

К этой теме я пришел почти случайно. В канун 21 тысячелетия я вдруг обратил внимание, что приближается юбилей Ли Бо – 1300 лет со дня рождения (701). А писали о нем в России (и, как я понял позже, во всем мире за пределами Китая) неадекватно мало. Был бы полезен, подумал я, сборник, куда можно собрать не только его стихи, но и то, что писали о нем за сто последних лет. Я составил достаточно толстую «Книгу о Великой Белизне» (Шу шо тай бо) – исторические материалы, легенды, повесть московского писателя, сценарий шанхайского поэта Бай Хуа (он не был опубликован, я получил его от автора в рукописи), очерки о местах, где побывал Ли Бо (презентация книги прошла в посольстве КНР в Москве, а «Жэньминь жибао» опубликовала информацию об этом). Собрал опубликованные на русском языке стихи, стал сверять их с китайскими оригиналами – и понял, что переводы не дают адекватного представления об оригиналах, то, что выдается за «русского Ли Бо» – это не подлинный Ли Бо.

Перевод, собственно говоря, совершенно адекватным быть не может. Он всегда искажение языка оригинала, национальной культуры автора, неизбежность комментария разрывает художественную цельность. Поэтому недопустимо переводить слова, ибо поэзия – не в словах, а за ними, в таинственной глубине поэтического мира, в чувствах поэта. Переводчик должен проникнуть в эту глубь и взглянут на мир глазами оригинального автора.

И я решился на собственный перевод! Было неимоверно трудно – уже из-за языка, поскольку серьезной практики чтения художественных текстов на древнем языке у меня не было. Но как-то сразу возникло ощущение, что это – мое, что где-то за еще не очень понятными текстами лежит мое собственное мистическое Я. И однажды (я уже рассказывал об этом в книге «Китайская культура во времени и пространстве», 2010, которую мы написали вместе с женой Н.Е.Боревской) возникло ощущение, что за моей спиной стоит … сам Ли Бо в просторном белом балахоне (не в официальной чиновной одежде, как его любят изображать на парадных портретах) и … на русском языке подсказывает мне перевод. То, что в этот раз получилось, было не похоже на предыдущие опыты. Я ушел от педантичного воспроизведения китайского текста, я будто чувствовал, что в момент создания стихотворения было для поэта более, а что менее важно, и русский перевод воспроизводил не слова, а чувства. Это было слияние с автором.

Должен, с огорчением, заметить, что издать эту книгу оказалось делом непростым. Не нашлось издательства, которое решилось бы потратить свои деньги на книгу явно не прибыльную. Спонсоры тоже не откликались. Я обратился в Тайваньское представительство в Москве, но разговор в отделе культуры дал мне понять, что и для них пропаганда собственной классической культуры не является первостепенной задачей. ( Так же к моим работам по Ли Бо относились и представители континентального Китая – посольство и Институт Конфуция;

они одобряли меня на словах, но финансовой поддержки от них я не получил.) Работа над текстами Ли Бо началась как моя внеплановая, частная, личная работа. Ведь наш Институт Дальнего Востока направлен, в основном, на изучение современного Китая. Но к чести руководителей института они со временем поняли, что исследование классического поэта обогащает познание не только древней, но и современной национальной ментальности, которая возникла не сегодня, а является совокупностью тысячелетий китайского сознания. Так что в итоге Ли Бо был признан одной из официальных тем моей научной работы в институте (наряду с кинематографией).

Но я с грустью понял, что в России нет больше никого, кто бы занимался изучением творчества Ли Бо, и тут я остался в вакууме. Но постепенно налаживались контакты с китайскими коллегами. Я связался со старейшей исследовательницей творчества Ли Бо Ань Ци из Сианя, и она живо откликнулась, прислав мне составленное ею хронологическое Полное собрание стихотворений Ли Бо, которое стало моим основным исходным материалом по его поэзии. Установилась связь с Институтом Ли Бо в г.Мааньшань, с Обществом изучения Ли Бо, которое через какое-то время приняло меня в свои члены (я стал четвертым иностранцем в этом Обществе). Тогдашний председатель Общества нанкинский профессор Юй Сяньхао дал свое согласие на перевод его статьи, которую я включил в книгу «Ли Бо. Дух старины», где знаменитый цикл «Дух старины» (Гу фэн) был представлен в трех вариантах: в иероглифике, в подстрочном переводе и поэтической версии. Кроме Юй Сяньхао, в сборнике были еще статья доцента пекинского Института национальностей Лян Сэня, написанная по моей просьбе специально для этой книги, профессора Института Дальнего Востока философа А.Е.Лукьянова и моя. Лян Сэнь и Лукьянов участвовали и в следующем моем сборнике «Пейзаж души», где были собраны стихи Ли Бо «о горах и водах» (шаньшуй ши).

Во всякий свой приезд в Китай (а до последнего времени у нашего института были возможности таких командировок раз в 1-2 года, сейчас это прекратилось по финансовым соображениям) я покупал новую исследовательскую литературу и таким образом оставался на уровне самых свежих исследований. Мне удалось побывать в целом ряде мест, связанных с Ли Бо (Сычуань, Аньхуэй, Шаньдун, Хубэй), и это дало мне ощущение сопричастности к его видению мира, что, несомненно, сказалось на уровне перевода.

Погружаясь в поэзию Ли Бо, я издал несколько книг с переводами и исследованиями, написал крупные статьи по таким важным темам, как понятие времени у Ли Бо, метафоры Ли Бо (последняя – для международного сборника, готовящегося сейчас в Университете Сорбонна, Париж). К сожалению, последний на данный момент и самый важный сборник переводов («Китайский поэт Золотого века. Ли Бо: стихотворений»), дающий представление о творчестве поэта в целом (я перевел 500 стихотворений из 900 сохранившихся к нашему времени), так и не нашел спонсора, и мне пришлось издать его за собственный счет. Книга, равной которой за пределами Китая еще не было, встретила положительный отклик как в китаеведческой, так и в писательской среде и была выдвинута на представительную премию.

-Какими Вам видятся возможности и перспективы китаеведения в России?

Отечественное китаеведение можно разделить на 2 принципиально отличных друг от друга периода: досоветский (инерционно захвативший и 1920-е годы) и советско-российский. Первый формировался как первичное ознакомление с Китаем и акцентировался на исследовании классической культуры. Второй привнес в страноведение внешние акценты (в советское время – политико-идеологические;

в постсоветское – коммерческие) которые искажали естественное развитие китаеведческой науки в угоду внешним факторам. На первый план вышло изучение современного Китая как индустриализирующегося, а затем экономически развитого государственного образования.

Проблемы культуры, особенно классической, отошли на второй план, к таким важным аспектам, как специфика бытия, ментальность человека, отечественное китаеведение чуть прикоснулось лишь в самые последние годы. Хотя в советское время было сделано немало переводов (не только современных авторов, но и классиков), но это, преимущественно, была непрофессиональная работа, не учитывающая специфики художественного перевода (при том, что общая советская переводческая школа считалась одной из сильнейших и развитых в мире).

Сегодня публикация китайской литературы или китаеведческого исследования возможна лишь при наличии спонсора или за собственные средства автора или переводчика. Издательства ссылаются на отсутствие покупательского спроса и недоходность китайской литературы.

При такой ситуации развитие китаеведческой науки не имеет широких перспектив. И хотя в последние десятилетия значительно расширилась географическая база китаеведения (в дополнение к сильным прежним центрам Москвы, Санкт-Петербурга и Владивостока), резко увеличилось количество центров изучения китайского языка, но основная их масса настроена узко практически, студенты предпочитают идти на фирмы с более высокой, чем в Академии и даже университетах, зарплатой.

Отдельные исключения погоды не делают. Мучительная работа в ИДВ над шеститомной «Энциклопедией китайской культуры» показала дефицит новых кадров китаеведов. Вряд ли даже присуждение Государственной премии за эту работу принципиально изменит эту ситуацию, пока между китаеведами и потребителем (читателями) будут стоять жесткие бизнесмены, не способные пожертвовать частью своих капиталов на публикации, которые смогут быть востребованы лишь через какой-то период времени, постепенно внедряясь в сознание читающей массы.



 














 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.