авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


ИСТОРИЯ

Д. В. Бугров

«НАДЕЖДА» В АНТАРКТИДЕ:

ЗАГАДКИ ОФИРСКОЙ УТОПИИ КНЯЗЯ М. М. ЩЕРБАТОВА

В предлагаемой читательскому вниманию статье предпринята попытка свое­

образной «щербатоводицеи» — оправдания, или апологии, князя М. М. Щерба­

това, столь заметной и при этом остающейся загадочной фигуры в российской

истории. Наша задача — преодолеть дуализм оценки творчества князя, призван­ ный по возможности стыдливо замаскировать настойчиво приписываемую ему приверженность к стану убежденных защитников крепостного права. Этот дуа­ лизм заключается в оценке политических воззрений известного общественного деятеля 2-й половины XVIII столетия как прогрессивных (либеральных), а его социальных воззрений — как реакционных (крепостнических). Наша цель — показать, что М. М. Щербатов был просвещенным человеком в любом из смыс­ лов этого понятия. Для этого нужно отказаться от приоритетности социально политических взглядов в оценке его личности, шире осмыслить симпатии и ан­ типатии князя в контексте современной ему эпохи. Итоги этой непростой рабо­ ты будут опубликованы автором настоящей статьи в ближайшее время. Пока же представляется целесообразным (хотя бы в качестве «разминки») очистить ис­ следовательское поле от погрешностей и заблуждений, провести работу над ошибками предшествующей историографии, протереть портрет князя от пыли ложных представлений и предубеждений, вглядеться в него сквозь игру усколь­ зающих теней и света, или, иначе говоря, провести герменевтический анализ такого интереснейшего источника, каким был и остается хорошо известный спе­ циалистам утопический роман М. М. Щербатова «Путешествие в землю Офир скую г-на С... швецкаго дворянина».

© Д. В. Бугров, И С Т О РИ Я Попытаемся отыскать в нем скрытый смысл, найти ответы на загадки, интер­ претировать аллегории и метафоры, поразмышлять над недосказанным, расшиф­ ровать коды и истолковать знаки. Только тогда это многогранное произведение, обличенное одним из позднейших его критиков в «громоздкой и неповоротливой технике повествования, недостатке увлекательности» [Мильдон, 2006, 23], ожи­ вет и расцветет яркими красками, которыми оно, без сомнения, расцвело бы под внимательным взором просвещенных читателей конца XVIII в., ведь именно им автор адресовал плоды своих искренних убеждений и направленных фантазий.

К сожалению, написанная в 1784 г. утопия осталась не только незаконченной, но и незнакомой современникам: роман, пролежавший среди архивных бумаг, был опуб­ ликован лишь через 112 лет — в 1896 г., в первом томе Собрания сочинений М. М. Щербатова [см.: Щербатов, 1896].

Судьба этой литературной утопии необычна: прошло уже 110 лет после ее из­ дания, а «Путешествие» М. М. Щербатова (в отличие, скажем, от «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева) остается библиографическим рарите­ том. Наиболее значимые фрагменты этого удивительного литературного (истори­ ческого, философского и т. д.) источника дважды публиковались в позднее совет­ ское время, т. е. в 1970— 1980-е гг. [см.: Щербатов, 1977;

1986]. Удивительно, но второе издание текста романа не появилось до сих пор. И это несмотря на то, что на рубеже XX—XXI вв. представители профессиональных научных кругов и гу­ манитарной интеллигенции, преодолевая многочисленные трудности на своем пути, провели огромную работу по возрождению и утверждению интереса чита­ ющей общественности к исторической проблематике, развернули активную науч­ но-публикаторскую деятельность по изданию недоступных и зачастую почти не­ известных текстов.

Казалось бы, научный интерес к фигуре М. М. Щербатова не исчезал никогда, что подтверждают и обширные сюжеты о его творчестве в монографиях по исто­ рии развития социально-политических идей, исторических и литературоведчес­ ких знаний, и достаточно широкий круг специальных исследований, представ­ ленных в отечественной историографии. При этом к наследию князя периодичес­ ки обращались и обращаются не только историки и филологи, но и философы, политологи, социологи. Его имя приводится в любом указателе персоналий или справочнике. Индекс упоминаемости его имени чрезвычайно высок. Но все же ограниченность постоянно некритически воспроизводимых одномерных харак­ теристик, данных когда-то и кем-то (уж не А. И. Герценом ли?) [см.: О поврежде­ нии нравов, 1983, V Е7], или часто репродуцируемых не менее поверхностных, дуалистических трактовок, некие устоявшиеся стереотипы в восприятии соци­ ально-политического кредо М. М. Щербатова делают его своеобразным «фактом»

нашей истории — хрестоматийным, всеми упоминаемым, но так до конца и не узнанным.

Об уровне щербатоведения можно судить по разного рода ошибкам, неточно­ стям и упущениям, которыми изобилует соответствующая литература. Один из примеров — это частые искажения самого названия утопии Щербатова. В катало­ Д. В. Бугров. Загадки Офирской утопии князя Щербатова ге утопий В. В. Святловского роман Щербатова озаглавлен просто «Путешествие в землю Офирскую» [Святловский, 1925,96]. В. Я. Гросулом он именуется «Путе­ шествием в страну Офирскую» [Гросул, 2000,29], у французских филологов-сла вистов Л. Геллера и М. Нике — это «Путешествие в землю Офирийскую» [Геллер, 2003, 75] (поскольку в сюжете зарубежных авторов о Щербатове это единственная ошибка такого рода, данный казус можно списать на специфичность работы пере­ водчика по обратному переводу с французского языка на русский). Н. М. Золоту­ хина именует утопию Щербатова «Путешествием в землю Офирскую шведского дворянина С.» [Исаев, 1995,180].

В описании Е. В. Харитонова встречаем ошибку в географическом названии (вместо Перегаб — Переграб) и в имени офирского царя (вместо Перега — Пере той) [Харитонов, 2002, 419]. У В. И. Мильдона путешествие г-на С. описано так:

«Герой Щербатова отправляется в Индию, буря заносит судно в неведомые мес­ та...» [Мильдон, 2006, 17]. Но г-н С. попал в Офирию на пути не в Индию, а из Индии, на пути домой в Швецию. Самое время ответить на вопрос: почему госпо­ дин С. — дворянин именно шведский, а не какой-нибудь другой? Известно, что М. М. Щербатов питал симпатии к шведскому общественному устройству: не слу­ чайно описанию Офирии он предпосылает краткий экскурс в современную ему историю Швеции.

Наконец, подлинная путаница царит в указании дат, связанных с «Путеше­ ствием». У Е. В. Харитонова ошибочно указывается дата написания романа Щер­ батова: 1773— 1774 [Харитонов, 2002, 419]. Эту ошибку дублирует В. В. Штепа [2004, 252]. В. Я. Гросул указывает 1784 г. (год написания) как год публикации [см.: Гросул, 2000, 29], что, конечно же, неверно — публикация состоялась лишь в 1896 г.

В наиболее фундаментальном сочинении советского периода, посвященном общественно-политическим воззрениям М. М. Щербатова, монографии И. А. Фе­ досова, датой публикации А. И. Герценом памфлета «О повреждении нравов в Рос­ сии» почему-то указан не 1858 г., а 1861 г. [см.: Федосов, 1967, 7]. «Предисловие Искандера» к этому изданию в историографическом очерке проигнорировано. Такая грубая ошибка говорит не столько об уровне исследования И. А. Федосова, сколь­ ко о качестве изучения идейного наследия М. М. Щербатова вообще: подобный казус был бы просто немыслим в библиографическом описании наследия любого из деятелей освободительного движения.

Поневоле напрашивается вывод: не пребывало ли идейное наследие князя Щербатова до недавнего времени на обочине российской исследовательской прак­ тики?

Причины шаблонности оценок этого наследия очевидны. Первая из них зак­ лючается в известной «прилипчивости» клише и ярлыков. «Дворянский публи­ цист», «отец отечественного консерватизма», «выразитель интересов аристокра­ тического корпоративизма» — эти и подобные характеристики «русского Тацита»

кочуют из статей в монографии, оттуда — в справочную литературу, а из нее — в учебники и другие популярные издания.

И С Т О РИ Я Другая причина состоит в продуктивности и масштабности творчества М. М. Щербатова. Его «История Российская» и памфлет «О повреждении нравов в России» непроизвольно превратились в источники упомянутых шаблонов, по­ скольку почти заслонили в щербатовском наследии все остальное. В тени этих произведений М. М. Щербатова, находящихся на виду у профессиональных уче­ ных и на слуху у широкой общественности, остается и Офирская утопия. Дей­ ствительно, о ней знают далеко не все и далеко не всё, хотя именно утопический роман помогает глубже понять, шире и ярче представить социально-политичес­ кие взгляды М. М. Щербатова. Эту истину выразил современник князя М. М. Хе­ расков, один из пионеров русской литературной утопии: «...ежели нет благопо­ лучных обществ на земле, то пусть они хотя в книгах находятся и утешают наши мысли тем, что и мы со временем можем учиниться счастливыми» [Херасков, 1794, 3]. Столетием позднее схожую мысль высказал знаменитый деятель бель­ гийской и международной социал-демократии рубежа XIX—XX вв. Э. Вандер вельде, подобным образом определивший специфику утопической литературы:

«Такие литературные произведения приятно конкретизируют абстрактные схемы, отвечают на тысячу мелких вопросов, которые срываются с языка неверующих, приучают нашу мысль свободно двигаться вне исторических категорий...» [Le collectivisme, 1906,205].

Для кого-то М. М. Щербатов — консервативен, но для подлинных консервато­ ров он слишком либерален и мало понятен. Не случайно в последние годы, когда усилился интерес к традиционным идеалам и ценностям, поборники русского кон­ серватизма опубликовали утопические произведения С. Ф. Шарапова и П. Н. Крас­ нова, мгновенно и разом превратив автора этой статьи из счастливого обладателя букинистического антиквариата в заурядного владельца первых пожелтевших из­ даний тех текстов, которые ныне радуют глаз белизной бумаги, разноцветностью обложек и твердостью переплетов. Но эти самые поборники, видимо, не нашли в утопическом романе князя Щербатова того, что им хотелось бы найти, и потому обошли его своим издательским вниманием.

Что ж, этот факт вполне объясним. Консерватизм не считает ratio наиважней­ шим условием существования и развития человека;

просветительство же в пику ему — это именно рациональное познание мира, вера во всепобеждающую силу разума. М. М. Щербатов — не апологет крепостного права, а сторонник принципа иерархичности, точнее, иерархической классификации. Этот принцип по сути своей рационалистичен. Та же классификация видов К. Линнея — не что иное, как удав­ шаяся попытка современника М. М. Щербатова выявить структуру, удовлетво­ ренное стремление классифицировать, установить иерархию, четко определить ее. Это традиция, идущая от Р. Декарта и Ф. Бэкона, а никак не от Э. Берка или Ж. де Местра. Для консерватизма определяющим является понятие почвы, однако у Щербатова такого понятия нет. К примеру, социальное неравенство у него транс­ лируется не с помощью «крови» или «почвы», а с помощью образования и — шире — воспитания. В конце концов, именно этим вопросам князь посвятил свое второе утопическое путешествие, пережившее еще более длительное забвение, Д. В. Бугров. Загадки Офирской утопии князя Щербатова чем Офирская утопия. Речь идет о частично утраченном, а возможно и незавер­ шенном, «Путешествии в страны истинных наук и тщетного учения», которое давно известно специалистам, знакомым с архивом Щербатова [см., в частности: Федо­ сов, 1967,43], но впервые опубликовано совсем недавно, в 2000 г. [см.: Артемьева, 2000, 108—111].

Консерватизм как таковой появится в России несколько позже — примерно в то время, когда в Германии образуется Tugendbund и обозначатся пять знамени­ тых немецких «Ф».

Просвещение — это маяк, который светит всем, и свет его отражается не толь­ ко в политической позиции, но и в мировосприятии тех или иных носителей про­ светительских взглядов, к каковым мы имеем все основания отнести и М. М. Щер­ батова.

Эти основания неопровержимы. Уже сам по себе метод перемещения в иде­ альную страну (не сон, а путешествие со всеми атрибутами реальности), равно как сами по себе серьезность и скрупулезность описания подробностей путеше­ ствия в Офирию (в т. ч. географических и натурологических), является абсолютно рационалистическим. Энциклопедические по объему познания и безусловная ин­ формированность автора «Путешествия в землю Офирскую...» относительно те­ кущих событий дополняются научно-просветительской пытливостью, неуспоко­ енностью его мысли.

Остается оптимистически надеяться, что очередное 112-летнее забвение вот вот закончится (в 2008 г.!) и роман об Офирии дождется «второго пришествия»

к читателю, обретя не только своего издателя, но и вдумчивого редактора, кото­ рый снабдит его комментариями и прочими атрибутами солидного академическо­ го издания уровня XXI в.

В интересах обеспечения максимальной доступности для встречной критики источниковедческого плана и приглашения представителей научного сообщества к продуктивной дискуссии автор настоящей статьи полагает наиболее коррект­ ным цитирование романа М. М. Щербатова по опубликованным в XX в. фрагмен­ там.

Утопическое сознание словно хрустальная призма преломляет социально-по­ литические идеи и, как уже отмечалось, заставляет их играть всеми цветами раду­ ги — к обоюдному удовольствию и авторов, и читателей произведений, выдер­ жанных в жанре утопий. Любопытно, что представление о литературной утопии как о призме или, чаще, о зеркале, куда глядятся столетиями человечество и чело­ век, является давней метафорой, к которой нередко прибегают и современные авто­ ры. Например, литературовед Е. В. Харитонов в своей статье предлагает вместе с Рос­ сией заглянуть в «зеркало утопий» [см.: Харитонов, 2002]. Для некоторых исследо­ вателей зеркальность утопии перерастает формат просто изящной и удобной мета­ форы. Так, В. И. Мильдон пишет: «“Зеркальность” — типологический признак жанра, и в сочинениях русских авторов XVIII в. он подан лишь очень незамысловато». При этом под зеркальностью автор последней по сроку издания специальной моногра­ фии, посвященной развитию утопической литературы в России, понимает такое И С Т О РИ Я построение текста, при котором «...исходя из контекста, изображенный порядок зеркально не совпадает с порядком реальным» [Мильдон, 2006, 75].

Обозначим свое сомнение относительно приведенного выше утверждения и отметим: нет оснований полагать, что принцип «зеркальности» в трактовке В. И. Мильдона использован в утопии М. М. Щербатова.

Вместе с тем поддержим коллег в обращении к метафоре зеркальности — но не из чувства исследовательской солидарности или преклонения перед эстетикой зеркал (в т. ч. кривых, увеличительных и пр.). В романе М. М. Щербатова зеркаль­ ность проявляется в другом, отнюдь не метафорическом значении. Более того, в двух значениях — словотворческом (косвенном) и физико-географическом (пря­ мом). Понятно, что Офирия — это не что иное, как «улучшенная» Россия, поме­ щенная Щербатовым по всем правилам классической утопической литературы на крайнем юге планеты (еще не исследованном, а значит, абсолютно утопическом «месте, которого нет», в полуабстрактном «нигде»). Этот факт был осознан с мо­ мента публикации романа в 1896 г. [см.: Пыпин, 1896] и никем не оспаривается. Как не вызывает вопросов и факт прозрачности другой щербатовской аллегории: по­ скольку Офирия — Россия, описываемое в романе путешествие из Перегаба в Ква мо представляет собой не что иное, как путешествие из Петербурга в Москву.

Но мы позволим себе утверждать нечто большее: Офирия у М. М. Щербато­ ва — это в буквальном смысле з е р к а л ь н о е о т р а ж е н и е Р о с с и и в юж­ ных полярных широтах. «Верх» и «низ» (север и юг) остаются неизменными, а «право» и «лево» (восток и запад) меняются местами. Эта зеркальность находит проявление (правда, в опосредованном виде) в топонимах и этнонимах, создан­ ных автором «Путешествия». Ценную информацию содержат названия городов, озер и рек Офирии, а также народов, проживающих за ее пределами. Нет, их не следует читать справа налево — все обстоит гораздо сложнее. Топонимические творения М. М. Щербатова представляют собой не что иное, как «слова-бумажни­ ки», т. е. слова, которые имеют несколько отделений. Этот прием позднее исполь­ зует признанный зеркальных дел мастер Л. Кэрролл (Шалтай-Болтай разъясняет Алисе значение слова «шорьки»: «шорек» — это помесь хорька, барсука и штопо­ ра). В таких словах переставляются слоги, меняется старое и шифруется новое значение;

с их помощью авторы буквально ведут игру слов. Соответственно озеро Гоалда, река Голва, города Квамо, Евки, Перегаб, Женигибы — это не просто сло­ ва-игрушки, придуманные Щербатовым, а живые слова, содержащие запрятан­ ную в них информацию. Впрочем, разгадка этих шифров, заботливо укрытая ав­ тором от поверхностного взгляда, на деле скрывается не так уж глубоко. Л. Геллер и М. Нике полагают, что «идею травестийной топонимии Щербатов, вероятно, нашел в “Аргениде” Барклая» [Геллер, 2003, 76]. Впрочем, поскольку никаких ар­ гументов в пользу этого мнения французские филологи-слависты не приводят, мы с не меньшим основанием можем предположить и обратное: возможно и то, что в своих лингвистических упражнениях М. М. Щербатов был вполне самостояте­ лен. Создатель романа как бы играет с читателем, проверяет гибкость его ума, проводит оригинальный тест не просто на образованность — на просвещенность.

Д. В. Бугров. Загадки Офирской утопии князя Щербатова Если смысл игры не укрылся от внимательных глаз и проницательного ума — проходи как равный в Офирию и знакомься с ее социальным устройством и про­ чими атрибутами жизни, рожденными не по прихоти праздной фантазии автора, а по воле его отточенного разума.

В настоящей статье приводится таблица, в которую сведены топонимы, рож­ денные развитым воображением князя-просветителя (см. табл.). В самом деле, интерес к языку как средству кумуляции научно-рационалистических фактов и дальнейшей трансляции полученного знания, а не просто как к инструменту межличностного общения является истинно просветительским. В связи с этим топо- и этнолингвистические опыты Щербатова представляются особенно любо­ пытными. Нам удалось — впервые в историографии, посвященной деятельности М. М. Щербатова, — провести детальный анализ причудливой игры в топоними­ ческие головоломки, затеянной автором романа «Путешествие в землю Офирс кую...» Подверглись расшифровке 47 из 50 приведенных в тексте этнонимов и то­ понимов (в предшествующей литературе — лишь 11). Из 47 разгаданных назва­ ний 31 установлено абсолютно точно. Относительно 16 слов остаются некоторые сомнения в их соответствии найденным значениям. Не установлены только 3 сло­ ва — названия рек Гарба, Кална и Менку.

Излишне пояснять, насколько интересной была впервые предпринятая в исто­ риографии «дешифровальная» работа по реконструкции укрытого в них смысла!

Кто из нас в определенный период своей биографии не мечтал посоревноваться с интеллектуальными сыщиками из произведений Э. А. По («Золотой жук»), А. Ко­ нан Дойла («Пляшущие человечки») или К. Чапека («Поэт»)...

При наличии желания и терпения можно создать и карту страны Офирии, скру­ пулезно собирая и анализируя информацию, рассеянную (где-то гуще, где-то реже) по страницам романа, как когда-то поклонники творчества А. Грина нарисовали карту страны Грин лай дни.

Но и без этого понятно: запад и восток России в «зеркале» Офирии меняются местами, а ось север — юг остается неизменной. Это легко доказать с помощью географических характеристик вводимых Щербатовым этнонимов. Пали (поля­ ки) и пиуры (пруссаки) проживают на северо- в о с т о к е, в то время как тагии (китайцы) — на з а п а д е. Дысвы (шведы) привычно остаются на севере.

Моряки оказались в североофирском городе Перегабе, а затем двинулись к ю гу — в удаленное от океана сердце страны, город Квамо. При этом они проследо­ вали через Габиновию [см.: Щербатов, 1986, 62]. Это упоминание весьма важно для проведения географических аналогий, ведь путешествие из Перегаба в Квамо через Габиновию означает поездку из Петербурга в Москву через Новгород. Осо­ бо заметим при этом: предпринятую М. М. Щербатовым в реальном времени за шесть лет до куда более знаменитого путешествия по этому же маршруту, описан­ ного А. Н. Радищевым в 1790 г.

Не менее интересен анализ другого — глобального — маршрута с севера на юг, отраженного в щербатовской утопии. Не случайно взгляд М. М. Щербатова был прикован к Южному полюсу, ведь с разных сторон в том же направлении 282 И С Т О РИ Я Таблица Установленные в романе М. М. Щербатова этнонимы / топонимы * Этнонимы и топонимы Расшифровка в романе Щербатова шведы Дысвы поляки Пали Пиуры пруссаки Тагии китайцы (менее вероятно - турки) Воронеж Вариаж Архангельск г. Агиара г. Бросыва Выборг (?) г. Габиновия Новгород г. Гарибия Харьков (?) Киев г. Ееки Екатеринбург г. Ефонбиаг г. Квамо Москва Красноярск (?) Кузнецк (?) г. Куикрец Могилев (?), Минск (?) г. Мамиело Тобольск г. Облот Петербург г. Перегаб г. Сигиогая Самара (?), Саратов (?), Симбирск (?) г. Яарикс Рига Женигибы Нижний Новгород Казань Занга оз. Гоалда оз. Ладога оз. Голган оз. Онежское (?) р. Адин р. Дина, т. е. Западная Двина (?) р. Аепла р. Олекма (?) р. Аким р. Кама р. Био р. Обь р. Бозиа р. Пселл (?) р. Быа р. Западный Буг (?), р. Южный Буг (?) ?

р. Гарба р. Голва р. Волга р. Гуя р. Луга (?), р. Шуя (?) р. Инесна р. Енисей ?

р. Кална р. Квамо р. Москва р. Киява р. Ока?

р. Киян р. Яик (Урал) ?

р. Менку р. Миздна р. Десна (?) р. Негия р. Нева р. Облот р. Тобол р. Онвара р. Нарва р. Ордиабан Большой Дон (?) р. Ордиаман Малый Дон — Донец (?) р. Паскла р. Ворскла р. Предна р. Днепр р. Северная Двина р. Унидва р. Волхов р. Холбо р. Иртыш р. Шиширка р. Белая р. Ябла р. Ятелона р. Лена (?) * Полужирным шрифтом выделены центры шести генерал-губернаторств, т. е. административных единиц, пять из которых (за исключением столичного Квамо) располагались на границах Офирии. Курсивом выделены названия, смысл которых был установлен в предшествующей историографии.

Д. В. Бугров. Загадки Офирской утопии князя Щербатова устремлялись отважные путешественники, чьи имена навсегда сохранит настоя­ щая (не фантастическая!) история. Великий британский мореплаватель Дж. Кук в 1774 г. первым пересек Южный полярный круг и спустился по водам Тихого океана до 71 -го градуса южной широты, не дойдя 150— 350 км до берега материка в районе современного моря Амундсена. Он не смог преодолеть ледяной барьер из айсбергов, скрывавший Антарктиду от пытливых человеческих глаз. Десять лет спустя М. М. Щербатов, находясь в стране, невообразимо далекой от Южной Атлантики, обратил свой взор в нижнюю часть земного шара, гораздо ниже «реву­ щих» сороковых широт, и направил туда фрегат с символическим названием «На­ дежда». Его не смутило то, что Дж. Кук заявил: «Стремление достичь цели завело меня не только дальше всех... моих предшественников, но и дальше предела, до которого... может вообще дойти человек» [Магидович, 1984,281].

Невероятно, но факт: князь М. М. Щербатов своим романом «открыл» не толь­ ко «зазеркальную» Россию, но и Антарктиду! Отвлечемся от несбывшейся соци­ ально-политической утопии Офирии-России, раскроем карту и вглядимся повни­ мательнее в материализовавшуюся со временем Офирию-Антарктиду. Быстрая мысль и богатое воображение позволили М. М. Щербатову создать первую уто­ пию, перенесшую действие на Антарктический континент, и одно из первых опи­ саний страны на приполярном континенте, хронологически предшествующее, ска­ жем, «Путешествию Артура Гордона Пима» Э. А. По (любопытно, что переводив­ ший это произведение на русский язык К. Д. Бальмонт называл Антарктиду Полу­ денным материком). Герои романа Щербатова увидели таинственную землю на десятилетия раньше, чем это произошло наяву. Только 28 января 1821 г. Ф. Ф. Бел­ линсгаузен и М. П. Лазарев, повторно штурмовавшие непокорную Антарктиду примерно с той же стороны, что и Дж. Кук, дошли до 69-го градуса южной широ­ ты и увидели с «Востока» и «Мирного» гористую землю. В 1823 г. шотландец Дж. Уэдделл проник еще дальше на юг Атлантики — открытый им залив (море Уэдделла) вдавался глубоко в тело материка как раз между двумя точками, кото­ рых достигали чуть ранее русские шлюпы. Углубившись в воды огромного зали­ ва, разделяющего Западную и Восточную Антарктиду, он добрался до 74-го гра­ дуса южной широты, побив рекорд Дж. Кука, но на своем пути не встретил ника­ кой земли. Разочарованный Уэдделл провозгласил, что Южного континента не су­ ществует. В 1840 г. люди наконец впервые ступили на антарктическую твердь.

Ч. Уилкс из военно-морских сил США высадился примерно на 67-м градусе юж­ ной широты — на участке, названном им Берегом Нокса. Именно Уилкс первым объявил о том, что разнообразные участки суши, открытые до него и им самим, являются частями единого Антарктического континента [см.: Магидович, 1985, 26—30, 305— 309]. И некому было рассказать ему, что где-то на просторах гро­ мадного Полуденного материка более полувека назад оставили свои следы герои романа М. М. Щербатова.

Вернемся к так и не найденной никем Офирии. Действие романа М. М. Щер­ батова происходит в 1774 г.: «Декабря 12 числа уже по исчислению нашему счита­ ли мы себя быть близ мыса Доброй Надежды, когда сделалась вдруг превеликая и 284 И С Т О РИ Я необыкновенная в сих местах буря. Ветер был со стороны северной, которому никакое искусство мореплавателей сопротивляться не могло, и мы были посреди беспрерывно продолжающегося мрака и при сильном дыхании ветра несены на полдень к полюсу антарктическому По шестидневном беспрестанном страдании, среди сильных валов морских», когда «мы уже иного окроме смерти не ожидали, вдруг буря утишилась. Декабря 19 числа блистающее солнце оказалось, и остался токмо посредственный прохладный ветерок, несущий нас к полудню». Фрегат «Надежда» оказался в 58 градусах «полуденной широты, т. е. в таком месте, куда еще, колико известно, ни один европейский корабль не проникал из-за великих льдов, окружающих антарктический полюс, и считалось невозможным туда про­ никнуть. Но ко удивлению нашему мы их тогда, кроме малых льдинок, не видали»

[Щербатов, 1977,27].

Известно, что Дж. Кук прибыл к ледяному барьеру около 30 января 1774 г.

Следовательно, он опередил героев романа М. М. Щербатова без малого на год, но появился на дальних подступах к ледяному континенту с другой стороны — к юго-западу от мыса Горн, с тихоокеанского направления. А «Надежда», гонимая ветром от мыса Доброй Надежды, выбросилась бы на реальный атлантический берег Антарктики где-то в районе первого штурма Южного материка Ф. Ф. Бел­ линсгаузеном и М. П. Лазаревым, если бы фантазия автора не перенесла этот бе­ рег на 10 градусов к северу, т. е. не приблизила бы его к терпящим бедствие моря­ кам на целую тысячу километров: «Офирская страна простирается от 60 градуса южной широты до Южного полюса, и по нашему исчислению, считая первый ме ридианал от острова Тенерифа, от 5 градуса до 85 градуса долготы» [Щербатов, 1986,54].

Автор утопии, разумеется, еще не ориентировался по Гринвичу, который по­ лучит международное признание как нулевой меридиан только в 1884 г. (т. е. ров­ но через 100 лет после создания Щербатовым романа об Офирии).

И все-таки (раз уж мы взялись отвечать на всевозможные возникающие по ходу исследования вопросы) почему именно от Тенерифе? Наверное, потому, что Щербатов был испанофилом. К тому же Канарские острова, а вовсе не мыс Рока в Португалии воспринимались в те времена европейцами как западная оконеч­ ность Европы. Вспомним: когда Колумб проплыл Канары, птицы куда-то исчезли, и моряки поняли, что оказались лицом к лицу с Атлантическим океаном. Вспом­ ним и другое: португальцы получили монополию на торговлю пряностями к югу именно от Канарских островов. Канары в представлении морских наций — фор­ пост Европы, выходящий в Атлантический океан, последний домашний приют перед долгим плаванием на запад или на юг.

Зная расположение меридиана, на котором находится Тенерифе — главный остров Канар (17 градусов к западу от Гринвича), мы можем перевести отмечен­ ные в романе границы Офирии в современную нам систему координат. Для этого нужно к координатам, указанным М. М. Щербатовым, прибавлять 17 градусов по долготе. Тогда Офирия расположится на огромном пространстве в 60 градусов южной широты и от 22 до 102 градусов западной долготы, т. е. по долготе от земли Д. В. Бугров. Загадки Офирской утопии князя Щербатова Нотса (восточный берег моря Уэдделла) на востоке до берега Уолгрина (восточ­ ный берег моря Амундсена).

Значит, Офирия обращена к Южной Америке. М. М. Щербатов пишет: «При­ легают к нему четыре моря: 1) Ефиопский океан;

2) нам незнаемое, которое они Болио называют, и иже есть почти великий залив того же океана;

3) Чекариа, иже есть море от самого полюса происходящее, и 4) Зиндео, которое такое, что как великое озеро» [Щербатов, 1986,54].

Примечательно то, что князь указывает, что моря «прилегают к н е м у » пос­ ле слова «страна»: Не к ней (стране), а к нему — материку! Эта мыслительная оговорка представляется нам чрезвычайно симптоматичной: М. М. Щербатов был, так сказать, эпистемологически подготовлен к открытию именно материка (для острова или архипелага названные им координаты слишком впечатляющи по раз­ маху).

Имеет право на жизнь и такая аналогия: как и Офирию, Россию омывают три «моря» (океана) и одно «озеро» (Каспийское море). Из офирских морей наиболь­ ший интерес для исследователя представляет Зиндео, и не только потому, что оно — «великое озеро». Конечно, это вовсе не отражение Каспия, а проекция либо Ин­ дийского океана {Зиндео — Индео), либо Черного (возможно, Средиземного) моря.

Ведь по-турецки «море» — «дениз»: Черное — Карадениз, Средиземное — Акде низ {Зиндео — Дениз).

Завершая рассмотрение географического положения Офирии, отметим: хотя ее координаты и не совпадают полностью с локацией реальной Антарктиды, очер­ ченная на карте гипотетическая земля имени князя Щербатова в любом случае попадает в антарктическую зону. По крайней мере — юридически, ведь междуна­ родно-правовой режим Антарктиды и других территорий, расположенных южнее 60 градусов южной широты, регулируется Договором об Антарктике от 1 декабря 1959 г.

Отвлечемся от проблемы антарктической идентичности Офирии и возвратим­ ся к сюжету ее зеркальности относительно географического расположения Рос­ сии. Если Офирия — наша географически (как и топонимически) «зазеркален ная» родина, то координаты России должны составлять от 60 градусов северной широты и от 5 до 85 градусов восточной долготы. Возможен и другой вариант с долготой. Если 17 градусов от меридиана Тенерифе надо прибавлять со знаком «минус» (ведь у Щербатова не указано, в какую сторону от Канарских островов нужно вести отсчет), то протяженность «обратно отраженной» в Офирском зерка­ ле России определится так: от 12 градусов западной долготы до 68 градусов вос­ точной долготы. Широта при этом не изменяется.

Что представляет собой применительно к настоящей, а не «отражаемой» с Юж­ ного полюса России 68-й меридиан? 68 градусов восточной долготы — между Тюменью и Тобольском. Тогда зеркально спроецированная с юга на север Офи­ рия — это грубо очерченная континентальная Европа до границы с Сибирью. Впро­ чем, следование принципу «зеркальности» в данном случае не накладывает на автора утопии обязательство быть абсолютно точным. Конечно, Офирия не тож­ И С Т О РИ Я дественна, не конгруэнтна России ни в географическом плане, ни по администра­ тивно-территориальному делению (ее губернии не идентичны реальным губерни­ ям России). Если же не увлекаться «зеркальными» изысканиями, а просто отло­ жить 80 градусов по карте исторической России от ее западной границы на вос­ ток, то окажется, что наша страна расположилась от Немана до Байкала. Вполне возможно, что М. М. Щербатов при всей его осведомленности еще не мыслил дальневосточными географическими категориями. Это подтверждает и еще один загадочный сюжет в его утопии: жители Офирии, разумеется, говорят не на рус­ ском языке. Конечно же, они говорят н а с а н с к р и т е. И вновь возникает воп­ рос: почему?

В. И. Мильдон, использующий метафору «санскрит во льдах» в названии сво­ ей книги, высказывает очень спорный тезис: М. М. Щербатов, выбрав для льдов именно санскрит, тем самым зашифровал авторское неверие в осуществимость созданной им утопии (она станет явью, когда во льдах заговорят на южном, чи­ тай — теплом, языке) [см.: Мильдон, 2006,20]. Обоснованность этого мнения про­ блематична. Трудно понять, мог ли Щербатов или другой современный ему автор ожидать, что в предполагаемой южной стране должен звучать не южный (север­ ный?) язык. Задолго до М. М. Щербатова рядом с Антарктидой (рядом, естествен­ но, в планетарном восприятии) уже говорили на южном языке — испанском. Те, кто отправлялся на поиски Антарктиды из Вальпараисо или с Огненной Земли, слышали музыку этого жаркого романского языка. К моменту написания романа Щербатова уже более 200 лет испанская речь звучала в Чили и Аргентине, лаская слух северян, приплывших сюда открывать Антарктиду и называть впервые уви­ денные ими земли по-английски, по-русски или по-норвежски.

Именно санскрит был использован Щербатовым, вероятно, по целому ряду причин. Во-первых, с 1763 г., после заключения Англией и Францией Парижского трактата, вопрос об Индии приобрел в международной политике значение, сход­ ное со значением Американского континента конца XVII — начала XVIII в., чего не мог не учитывать образованный читатель газет. С этого момента и до превра­ щения Британской империи в Содружество Индия будет как бы синонимом к о ­ л о н и и в о о б щ е. Недаром уже в XIX в. на санскрите говорил капитан Немо — великий и загадочный герой-мореплаватель из произведений Ж. Верна. Во-вто­ рых, санскрит мог расцениваться автором «Путешествия» примерно так же, как россияне XXI столетия воспринимают латынь — древний и мудрый язык, запу­ танный и... мертвый. Благодаря завесе таинственности, покрывавшей все связан­ ное с этим языком, М. М. Щербатов мог в своих описаниях абсолютно произволь­ но конструировать любые имена и названия. Наконец, в-третьих, автор, желавший заселить вымышленную страну носителями какого-либо реального языка, оказал­ ся бы перед проблемой, какой язык выбрать. Европа не годилась в силу своей привычности для читателя. Обе Америки воспринимались лингвистически как часть все той же Европы. Оставались мусульманские народы и Индия (Дальний Восток к этому времени еще не обрел актуальность: до опиумных войн Китай оставался закрытым).

Д. В. Бугров. Загадки Офирской утопии князя Щербатова Но Щербатов относился к мусульманским странам и носителям ислама вооб­ ще как к естественным врагам России: «они по закону своему суть рожденные враги христианам, и напамятование их, что прежде владычествовали над Россией, их делает паче врагами россиянам... они... суть по самому сему, связаны с турка­ ми, и всегда, когда бывает у России война с Портою Оттоманскою, тогда сии наро­ ды ясно сказуют свою преданность к оным» [Щербатов, 1896,557—558].

В эпоху, когда раздавался гром победы и храбрый росс вновь и вновь потрясал Магометом (вспомним М. В. Ломоносова!), во времена Очакова и покоренья Кры­ ма (не забудем и А. С. Грибоедова!) такая позиция была понятна каждому. Что касается своеобразной очарованности санскритом, то интерес к нему Щербатова — первая ласточка «моды» на Индию: и У. Коллинз, и Ж. Верн, и многие другие авторы отдали сполна дань этому увлечению. А соотечественникам Ф. И. Тютче­ ва, звавшего русских воинов к Гангу, оставалось пробовать на прочность заботли­ во укреплявшийся англичанами афганский барьер. Или исследовать — вместе с за­ бытым теперь утопистом И. И. Шелонским — руины таинственной цивилизации с а н с к р и т с к и х магов, покоящиеся в подземельях глубоко под Северным по­ люсом [см.: Шелонский, 1892,557—558].

Итак, В. И. Мильдон предлагает поставить в центр анализа утопии Щербатова метафору «санскрит во льдах», знаменующую «абсолютную невероятность опи­ санного (как невероятна речь юга среди полярных льдов)... Офир в системе щер батовских метафор — пустое место, и утопия русского писателя словно предпола­ гает порядок, возможный лишь на пустом месте, где история начинается как бы сначала... Офирская земля становится разновидностью призрачного Китеж-гра да». Заметим: В. И. Мильдон полагает, что «санскрит во льдах», или, подкоррек­ тируем, «страна Офир на Южном полюсе», является непреднамеренной метафо­ рой [см.: Мильдон, 2006,17— 18].

Дело не во льдах — они в романе мелькнули и исчезли. Вообще, дело не в хо­ лоде, ведь многие в свое время (и Щербатов тоже) полагали, что за ледяным по­ ясом лежит земля с умеренным климатом: «А дабы первое учинить показание о сей стране, она, яко лежащая близ полюса Антарктического, есть страна холодная и совсем сходственная на европейские северные страны, даже что те же в ней нахо­ дятся растении, те же звери и прочее, а есть токмо некоторая разность в водяных птицах, которых уже естествоописатели яко о живущих близ полюса антарктичес­ кого описания учинили» [Щербатов, 1977,23].

Моряки фрегата «Надежда» льдов, вокруг которых воздвигает свои аллюзии В. И. Мильдон, вовсе и не видели, кроме «малых льдинок» [Щербатов, 1986,41].

По поводу какой-либо экзотичности климата Офирии для европейцев М. М.

Щербатов спокойно резюмирует: «и тако, с сей стороны любопытства не заслужи­ вает» [Щербатов, 1977, 23]. Очевидно, это не игнорирование деталей в угоду со­ циально-политическому и моральному содержанию романа, а искреннее убежде­ ние энциклопедиста, основанное на рациональном представлении о гипотетичес­ кой Антарктиде как земле с умеренным климатом. В самом деле, зачем тратить драгоценное время на описание природы, с малых лет знакомой каждому евро­ И С Т О РИ Я пейскому читателю. Остается вопросом, как и почему В. И. Мильдон, не разгля­ дев эти фрагменты романа, увлекся метафорой «санскрита во льдах». Можно лишь предположить, что во льды его завела не привязанность мальчика Кая к белым чертогам Снежной Королевы, а энергичные поиски знаков и символов, столь свой­ ственные исследователю художественной топологии, хорошо знакомому с Вет­ хим Заветом и уверенно цитирующему Иова, Исайю, а также 2-ю книгу Парали поменон [Мильдон, 2006, 77].

Продолжим тем не менее эту линию по правилам, предложенным В. И. Миль доном. Рискнем предположить, что независимо от желания князя эта метафора имеет смысл оксюморона, поскольку Офир в восприятии ассоциируется с жарким климатом (что-то вроде «ледяного пламени» или «Лимпопо в снегу»). В 1920-е гг.

американский фантаст Р. Говард, конструируя свою знаменитую вымышленную топографию, присвоил имя Офир государству, лежащему в европейском климати­ ческом поясе — где-то в Южной Германии. Никто в литературе не был и не будет обязан ассоциировать Офир с районом Бомбея в Индии или, скажем, с островом Занзибар — точно так же, как любой автор может произвольно обходиться с Ат­ лантидой (разве что помещать ее правила игры требуют в Атлантике) или с Эльдо­ радо (тут фантазия может парить, даже не сообразуясь с географией распростра­ нения испанского языка). М. М. Щербатов будто бы желает намекнуть будущему читателю, что он не хуже В. И. Мильдона знаком и с Библией. На вопрос, является ли антарктическая Офирия той самой, библейской, «и если то та — есть ли у вас ныне сии птицы, яко павлины, попугаи и слоны?», автор романа дает устами офирца Агибе утвердительный ответ с одной оговоркой: «Ни слонов, ни птиц таких у нас нет и не бывало, но как путешествие сих кораблей было через жегомый пояс зем­ ли, то могли они, брав оттуда их, привозить, а как путешествие сих кораблей кон­ чалось в нашей земле, то может статься, что и все сие считалось якобы из земли Офирской было привезено». В самом деле, когда-то «из единой земли, называе­ мой Иуда или Пластина, от царя Салмона приходили корабли, употребляя более двух лет на путешествие свое» [Щербатов, 1977, 62].

Проявим последовательную настойчивость и дойдем до конца обрисованным фантазией князя морским путем. Торговый корабль плывет из Передней Азии в Офирию, там на него грузят золото: в Офирии, по Щербатову, богатейшие золо­ тые рудники. На обратном пути, где-нибудь в обжигаемых жарким солнцем зем­ лях, на борт поднимают слонов и павлинов — и соотечественники моряков могут ошибочно принять эту фауну за офирский, а не попутный товар.

Если акцентировать внимание на том, почему Щербатов назвал свою Атланти­ ду Офирией, а не, скажем, Пунтом, резоннее следовать за В. В. Святловским и доверяю щ им и ему J1. Геллером и М. Нике. А ноним ная утопия «D er Wohleingerichtete Staat des Knigreich Ophier», вышедшая в Германии тремя изда­ ниями в 1699— 1704 гг. и дважды менявшая название, вполне могла повлиять на М. М. Щербатова. Она не издавалась на русском языке, поэтому в русскоязычных каталогах утопий фигурирует то как «Королевство Офирское», то как «Государство Офирское» [см., например: Святловский, 1922,21—22;

1925,53;

Геллер, 2003, 75].

Д. В. Бугров. Загадки Офирской утопии князя Щербатова Князю-полиглоту, знавшему в дополнение к французскому и итальянскому еще и немецкий язык [см.: Федосов, 1967, 20], такое своевременное напоминание о биб­ лейском Офире вполне могло подсказать название для придуманной им страны.

Иногда предпринимаются попытки отыскать в символике Офирии отражение участия М. М. Щербатова в масонских обществах, столь распространенных в то время в России [см.: Геллер, 2003, 75, 78, 79]. Но единственное указание на при­ надлежность автора исследуемой утопии к масонству относится к 1746 г. («Доне­ сение о масонах, представленное императрице Елизавете Петровне статс-секрета­ рем Олсуфьевым»). Тринадцатилетний князь Михайло Щербатов, будучи унтер офицером Семеновского полка, указан вместе с некими князем Голицыным, кня­ зем Воронцовым и Сумароковым. После этого Щербатов, очевидно, «полностью отошел от масонства. По крайней мере, других указаний на масонскую деятель­ ность Щербатова не только в этот, но и в более поздний период его жизни не име­ ется» [Федосов, 1967,20—27].

Л. Геллер и М. Нике уверены, что факт прибытия путешественников в Офи рию именно в 1774 г. — «еще одна символическая дата, отсылающая на этот раз к подавлению восстания Пугачева, во время которого крестьяне показали, что без хозяев они могут превратиться в зверей» [Геллер, 2003, 78]. Тем самым они отка­ зывают Щербатову, а вместе с ним и всему образованному российскому дворян­ ству в равенстве с просвещенными европейцами. Куда им, крепостникам, интере­ соваться Дж. Куком (хотя, к слову, А. Н. Радищев в главе «Спасская Полесть» сво­ его «Путешествия из Петербурга в Москву» взывает именно к авторитету знаме­ нитого мореплавателя [см.: Радищев, 1976,97]). Где им, малопросвещенным, знать про тех же пингвинов — они, наверное, капусту квашеную едят, пьют настойки и между делом порют крестьян... Мы же, со своей стороны, столь же интуитивно убеждены в том, что М. М. Щербатов выбрал 1774-й год с понятной и очевидной целью: отправить своих героев к Южному полюсу спустя год после Кука и тем самым придать сюжетной линии романа максимальную правдоподобность. Зато в идентификации другой даты правота французских исследователей не вызывает никаких сомнений. Когда моряки с «Надежды» появляются в Офирии, там идет 1704 г. эры, наступившей после возвращения столицы из Перегаба в древний го­ род Квамо [см.: Щербатов, 1977, 43]. При этом 1704 г. в истории России — это своеобразная, принципиально важная для М. М. Щербатова точка отсчета новой эпохи, эпохи Петра I. Уже построен Кронштадт, уже на болотистых берегах Невы началось возведение новой столицы, Россия уже живет по юлианскому календа­ рю. «Одна и та же дата устанавливает и сводит на нет расстояние, отделяющее читателя от воображаемого мира, создает напряжение между историей, современ­ ностью и вероятностью» [Геллер, 2003, 76]. Мы склонны видеть здесь все ту же зеркальную направленность: в России 1704 г. явился, по мысли Щербатова, пер­ вым годом фактического начала жизни страны «с Петром», а в Офирии 1704 г.

напоминал, наоборот, о том, как много веков прошло с первого года начала эпохи «после Переги» (офирского аналога Петра I). Таким образом, для автора Офирс­ кой утопии 1704 г. с большой долей вероятности играл роль своеобразной точки И С Т О РИ Я преломления (все той же условной «призмы»). Размышления по поводу этой «хро­ нологической точки» сформировали в части исследовательской среды мнение, согласно которому Офирия — это Россия через 1700 лет. Т. В. Артемьева, автори­ тетный специалист по общественно-политическим взглядам М. М. Щербатова, утверждает, что это именно так, классифицируя «Путешествие в землю Офирс кую...» как одно из наиболее известных утопических сочинений XVIII в., где опи­ саны «возможные позитивные изменения в России через 1700 лет» [Артемьева, 2000, 104]. Если принять это как аксиому, к географической и топонимической «зеркальности» России и Офирии следует добавить и «зеркальность» хронологи­ ческую... Если же в упомянутом «зеркале» отражается еще и «поток частиц» со­ циально-политического заряда («плохая» современная автору Россия преломляет­ ся в «хорошую» Россию будущего), перед нами нечто гораздо большее, чем орди­ нарный литературно-утопический опус.

Итак, Офирия — перемещенная к Южному полюсу Россия, у которой, еще раз отметим, поменялись местами восточная и западная границы: пали и пиуры гра­ ничат с Офирией на востоке (тогда как реальные Польша и Пруссия соседствуют с настоящей Россией на западе), а тагии располагаются к западу от Офирии (тогда как реальный Китай — к юго-востоку). Но Офирская утопия не может быть назва­ на утопией только географической. Еерой просветительского романа совершает своеобразное путешествие по исконному маршруту русских утопистов: «из Пере габа в Квамо», т. е. из Петербурга в Москву. При этом он посещает именно тот пункт, который действительно лежит на реальном пути, — город Еабиновию (Нов­ город). Несмотря на то, что утопия М. М. Щербатова не была известна обществу в конце XVIII в. и уж тем более не знал о ней А. Н. Радищев, совпадение поражает:

«Петербург» и «Москва» являлись ключевыми понятиями для автора, пытавшего­ ся в конце XVIII в. не без помощи иносказаний размышлять над судьбами России.

И путешествие это отнюдь не исчерпывалось маршрутом «петровские реформы — допетровская Россия». Определив утопию М. М. Щербатова в качестве маги­ ческой призмы, способной зеркально преломлять не только пространство и вре­ мя, но и социально-политическую и экономическую реальность, и даже такой кон­ сервативный феномен, как язык, мы с сожалением вынуждены констатировать:

философский камень, обладающий свойством превращения человеческих мечта­ ний в повседневную реальность, не найден до сих пор. Но пока океанские волны разбиваются о мыс Доброй Надежды, пока на скале над прибоем горит однажды зажженный маяк Просвещения, пока человечество продолжает неутомимо искать ответы на, казалось бы, вечные вопросы, ожидание тепла и света не оставит нас...

Артемьева Т. В. Новая Атлантида Михаила Щербатова // Вопр. философии. 2000. № 10.

С.104— 111.

Геллер П., Нике М. Утопия в России / Пер. с фр. И. В. Булатовского. СПб., 2003.

Гросул В. Я., Итенберг Г. С., Твардовская В. А. и др. Русский консерватизм XIX столетия:

Идеология и практика. М., 2000.

В. В. Шибаев. Из истории Уральского горно-лесного ведомства Исаев И. А., Золотухина H. М. История политических и правовых учений России XI— XX вв.

М., 1995.

Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий: В 5 т. Т. 3.

Географические открытия и исследования Нового времени (середина XVII — XVIII в.). М., 1984.

Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий. В 5 т. Т. 4.

Географические открытия и исследования Нового времени (середина XIX — начало XX в.). М., 1985.

Милъдон В. И. Санскрит во льдах, или Возвращение из Офира: Очерк рус. утопии и утоп, сознания. М., 2006.

«О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие из Петербурга в Мос­ кву» А. Радищева: Факсимил. изд. М., 1983.

ПыпинА. Н. Полузабытый писатель XVIII в. // Вести. Европы. 1896. № 11. С.303— 304.

Радищев А. Н. Избранное. М., 1976.

Святловский В. В. Русский утопический роман. Пг., 1922.

Святловский В. В. Каталог утопий. М.;

Пг., 1925.

Федосов И. А. Из истории русской общественной мысли XVIII столетия: М. М. Щербатов. М., 1967.

Харитонов Е. В. Русское поле утопий (Россия в зеркале утопий) // Фантастика-2002. Вып.2.

М., 2002. С.417— 477.

Херасков М. М. Полидор, сын Кадма и Гармонии. М., 1794.

Шелонский Н.Н. В мире будущего. М., 1892.

Штепа В. В. 1Штопия. Екатеринбург, 2004.

Щербатов М. М. Путешествие в землю Офирскую г-на С... швецкаго дворянина // Взгляд сквозь столетия: (Русская фантастика XVIII и первой половины XIX в.). М., 1977. С. 22— 68.

Щербатов М. М. Путешествие в землю Офирскую г-на С... швецкаго дворянина // Рус. лит.

утопия / Сост. В. П. Шестаков. М., 1986. С. 37— 79.

Щербатов М. М. Сочинения. Т. 1. СПб., 1896.

Le collectivisme. Bruxelles, 1906.

В. В. Шибаев ИСТОРИЯ УРАЛЬСКОГО ГОРНО-ЛЕСНОГО ВЕДОМСТВА В XVIII — СЕРЕДИНЕ XIX в. В СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ В XVIII — первой половине XIX в. Урал являлся ведущим районом отече­ ственной металлургии. История развития уральской горно-заводской промышлен­ ности тесно связана с историей лесного хозяйства, т. к. «горные заводы хребта Уральского» с самого начала и вплоть до рубежа XIX—XX вв. работали на древес­ ном топливе. Темпы вырубок в заводских лесных дачах как для промышленного производства, так и для нужд заводского населения увеличивались с каждым го­ дом и привели к заметному сокращению лесов. В условиях обострения потребно­ стей уральской горно-заводской промышленности в древесном топливе правитель­ ство предприняло ряд мер по лесопроизводству и лесосохранению. По мере реа­ лизации этих усилий на Урале решались и вопросы управления лесным хозяй­ ством горных заводов.

© В. В. Шибаев,

 














 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.