авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


А. П. НАЗАРЕТЯН

ТЕХНОЛОГИЯ, ПСИХОЛОГИЯ

И АНТРОПОГЕННЫЕ КАТАСТРОФЫ:

К ИЗУЧЕНИЮ УСТОЙЧИВЫХ

ЗАВИСИМОСТЕЙ*

Данные, касающиеся жертв социального насилия в

различных культу-

рах и исторических эпохах, включая войны, политические репрессии и бы-

товые ситуации, и их сравнительные расчеты демонстрируют парадок-

сальное обстоятельство. По мере того, как технологический потенциал

взаимного разрушения и демографическая плотность последовательно воз-

растали на протяжении тысячелетий, относительный показатель на сильственной смертности (отношение среднего числа убийств в единицу времени к численности населения) сокращался. Хотя последняя тенденция реализовалась нелинейно, драматически и через посредство антропогенных катастроф, она заставляет предположить, что какой-то культурный фактор компенсировал рост инструментального могущества.

Ключевые слова: насилие, технология, культурная регуляция, внешняя устойчивость, внутренняя устойчивость, техно-гуманитарный баланс.

В зоопсихологии выявлена примечательная закономерность:

сила инстинктивного торможения внутривидовой агрессии у выс ших позвоночных в общем случае соразмерна естественной воору женности вида. Это правило этологического баланса давно замече но обыденным сознанием. Во многих языках мира имеется эквива лент русской поговорки, справедливость которой подтверждают научные наблюдения: «Ворон ворону глаз не выклюет». Зато го лубка, символ мира, способна медленно и страшно добивать по верженного противника.

Обобщив множество фактов такого рода, выдающийся естест воиспытатель К. Лоренц остроумно экстраполировал их на область * Работа поддержана Российским фондом фундаментальных исследований, грант № 11 06-00143.

История и современность, № 1, март 2012 43– История и современность 1/ сравнительной антропологии. «Можно лишь сожалеть, – писал он, – что человек… не имеет натуры хищника» (Лоренц 1994: 237).

Грациальный австралопитек, родоначальник семейства гоминид, был обделен естественными орудиями убийства, а потому не нуж дался в надежном инстинктивном торможении агрессии. Вот если бы нам посчастливилось произойти от львов, то насилие не играло бы в истории столь существенной роли.

Ответ на это парадоксальное суждение пришел из-за океана и оказался еще более неожиданным. Исследования американских со циобиологов показали, что в расчете на единицу популяции львы (и другие сильные хищники) убивают себе подобных чаще, чем со временные люди (Wilson 1978). Результаты эмпирических расчетов выглядели сенсацией не только для журналистов или философов, спекулирующих на предрассудке о беспримерной кровожадности человека и цивилизации, но и для серьезных ученых. Они разительно противоречили целому ряду бесспорных обстоятельств.

Во-первых, хищники действительно обладают мощным ин стинктивным тормозом на внутривидовые убийства. Между тем у гоминид популяциоцентрический инстинкт изначально был сла бым, а развивающийся интеллект его окончательно подавил, на что не раз указывали антропологи (Поршнев 1974;

Гримак 2001). Во вторых, плотность человеческого населения на несколько порядков превосходит плотность проживания хищников в естественных ус ловиях (Капица и др. 1997), а из психологии известно, что высокая концентрация обычно повышает уровень агрессивности как у жи вотных, так и у людей. Наконец, в-третьих – и это главное, – несо поставимы «инструментальные» возможности убийства себе по добных. Острым клыкам льва противостоит прочная шкура сопер ника (за исключением тех случаев, когда взрослые особи душат чужих детенышей). Череп же гоминида легко пробивается ударом камня, палки или острой кости, а со времен палеолита деструктив ность оружия (от каменного топора до ядерной боеголовки) воз росла в энергетическом выражении на 12–13 порядков (Дружинин, Конторов 1983).

Таким образом, выводы социобиологов заострили фундамен тальный вопрос, стоящий перед антропологией, социологией и психологией: почему люди, освободившись от природных ограни чителей и последовательно удаляясь от естественного (дикого) со А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы стояния, до сих пор не перебили друг друга и не разрушили при родную среду? Человек умелый (Homo habilis), взяв в руку искус ственно заостренный галечный отщеп, раз и навсегда нарушил это логический баланс, удерживающий природную популяцию от са моистребления. Этот переломный этап обозначен в культурной антропологии как экзистенциальный кризис антропогенеза. По за кону природы химерический вид – нечто вроде голубя с ястреби ным клювом или зайца с волчьими клыками – должен был оказать ся нежизнеспособным из-за слишком высокой доли внутривидовых убийств. Есть основания предположить, что именно по этой при чине, как показывают археологические данные, «на полосу, разде ляющую животных и человека, много раз вступали, но далеко не всегда ее пересекали» (Кликс 1985: 32).

Удивительно не столько то, что большинство стад Homo habilis были обречены на самоистребление, сколько то, что некоторым из них (возможно, единственному) удалось выжить, положив начало новому витку планетарной эволюции. Некоторые ученые, опираясь на данные археологии, этнографии, психологии и нейрофизиологии, связывают это с клиническими сдвигами в психике ранних гоминид по сравнению с их животными предками – сдвигами, которые были бы губительны для природного существа, но оказались спаситель ными в новых противоестественных условиях. Когда инстинктивное торможение перестало соответствовать искусственным возможно стям смертоносной агрессии, сохраняющий баланс мог быть восста новлен только за счет внеприродных регуляторов поведения.

Предполагается, что выжило «стадо невротиков», в котором преобладали психастеники с нарушением генетически закреплен ных форм поведения и необычайной пластичностью мозга (Дави денков 1947;

Pfeiffer 1982;

Розин 1999;

Гримак 2001;

Назаретян 2002;

Nazaretyan 2005). У таких особей формировались зачатки анимистического мышления – противоестественно развитое вооб ражение обернулось склонностью приписывать мертвому телу свойства живого. Объектом самых интенсивных фантазий стано вился покойный сородич, от которого ожидали злонамеренных и непредсказуемых действий: такая установка, дополненная много образными формами «компенсаторной некрофилии», отчетливо прослеживается и у современных туземцев.

История и современность 1/ Невротический страх перед мстительным мертвецом служил первым искусственным ограничителем внутригрупповых убийств.

Это выразилось ритуальными действиями в отношении мертвых (начиная со связывания ног), а также биологически нецелесообраз ной заботой о больных и раненых сородичах, направленной на то, чтобы предотвратить их превращение в опасных мертвецов;

скуд ные сведения о таких действиях уже в нижнем палеолите доносит до нас археология.

Бифуркация в сторону сверхприродной психики должна была произойти более 1,5 млн лет назад, в Олдовайской эпохе. Вероятно, некрофобия удержала ранних гоминид от самоистребления и стала тем зерном, из которого впоследствии выросло разветвленное дре во духовной культуры человечества. С разрешением экзистенци ального кризиса в биосфере Земли образовалась качественно новая реальность: появилось биологическое семейство, существование которого лишено естественных гарантий. Противоестественная легкость взаимных убийств, не компенсированная соразмерным инстинктивным торможением, задала лейтмотив социальной исто рии. Жизнеспособность гоминид, включая, конечно, и неоантропов (Homo sapiens sapiens), во многом зависела от того, насколько ин струментальные возможности уравновешивались искусственными механизмами сдерживания агрессии.

Гипотеза техно-гуманитарного баланса Этнографы, входившие в состав экспедиции, легко разобрались в этой печальной истории, поскольку аналогичные эпизоды много кратно наблюдались в Азии, Африке, Америке и Австралии: гре мучая смесь современной технологии с первобытной психологией подрывала жизнеспособность племен. В некотором смысле подоб ные эпизоды можно считать артефактами. Поскольку социум пере скакивает сразу через несколько технологических фаз, события развиваются очень быстро, и причинно-следственные связи легко реконструируются учеными по свежим следам. Иногда развитое общество успевает своевременно вмешаться и прервать трагиче ский ход событий, но если этого не происходит, сценарий реализу ется до конца.

А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы В аутентичной истории столь резких перескоков обычно не происходило, а потому причинные связи, вызванные диспропорци ей в развитии инструментального и гуманитарного интеллекта, опосредованы, запутаны, растянуты на десятилетия, на века, а в доисторическую эпоху – на тысячелетия. Тем не менее вниматель ный анализ многочисленных кризисов антропогенного происхож дения на различных этапах социальной истории (и предыстории) обнаруживает закономерную зависимость между тремя перемен ными: «силой», «мудростью» и «жизнеспособностью» общества.

Гипотеза техно-гуманитарного баланса гласит, что во всей чело веческой истории и предыстории реализовался закон, согласно ко торому чем выше мощь производственных и боевых технологий, тем более совершенные средства культурной регуляции необходи мы для сохранения общества.

Для построения исходной, сугубо ориентировочной формаль ной модели мы различаем внутреннюю и внешнюю устойчивость.

Первая (Internal Sustainability, Si) выражает способность социаль ной системы избегать эндогенных катастроф и исчисляется про центом их жертв от количества населения. Вторая (External Sus tainability, Se) – способность противостоять колебаниям природной и геополитической среды – исчисляется соответственно процентом жертв внешних катаклизмов.

Если качество регуляторных механизмов культуры обозначить символом R, а технологический потенциал – символом T, то гипо тезу техно-гуманитарного баланса можно представить простым от ношением:

f R. (1) Si f 2 T Само собой разумеется, что T 0, поскольку при нулевой тех нологии мы имеем дело уже не с социумом, а со «стадом», где дей ствуют иные – биологические и зоопсихологические – законы. При низком уровне технологий предотвращение антропогенных кризи сов обеспечивается примитивными средствами регуляции, что ха рактерно для первобытных племен. Очень устойчивым, вплоть до застойности, может оказаться общество, у которого качество регу История и современность 1/ ляторных механизмов значительно превосходит технологическую мощь. Хрестоматийный пример такого общества – конфуцианский Китай. Наконец, рост величины в знаменателе повышает вероят ность антропогенных кризисов, если не компенсируется ростом по казателя в числителе.

В настоящее время уточняются структуры каждого из компо нентов уравнения (1), методики и единицы для измерения и сопос тавления величин. Так, величина R складывается по меньшей мере из трех компонентов: организационной сложности общества, ин формационной сложности культуры (методики расчета этих пока зателей разрабатывают американские антропологи [Chick 1997]) и когнитивной сложности среднего носителя данной культуры (этот параметр изучается средствами экспериментальной психосеманти ки [Петренко 2010]). Последняя составляющая наиболее динамич на, и именно ситуативное снижение когнитивной сложности под влиянием эмоций способно служить решающим фактором кризисо генного поведения.

Добавим, что внешняя устойчивость в отличие от внутренней является положительной функцией технологического потенциала:

Se g T.... (2) Таким образом, растущий технологический потенциал делает социальную систему менее зависимой от состояний и колебаний внешней среды, но вместе с тем более чувствительной к состоя ниям массового и индивидуального сознания.

Новые технологии нарушают хрупкий баланс между инструмен тальной и регуляторной ипостасями культуры, что влечет за собой всплеск экологической и/или (гео)политической агрессии, сопровож даемый специфическими массовыми настроениями. Нарастает соци ально-психологический синдром Предкризисного человека (Homo prae-crisimos), по которому возможно диагностировать приближаю щуюся угрозу кризиса тогда, когда экономические и прочие внешние показатели еще демонстрируют растущее благополучие.

Предкризисная симптоматика выражается массовой эйфорией, ощущением вседозволенности и безнаказанности, комплексом ка тастрофофилии, иррациональной жаждой новых врагов и новых побед. В конце концов экстенсивное развитие наталкивается на ре А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы альную ограниченность того или иного ресурса. Если общество не может сменить среду жизнедеятельности или найти кардинально новые решения (а исторический опыт показывает, что часто таких решений найти не удавалось), оно подрывает природные и органи зационные основы существования и гибнет под обломками собст венного декомпенсированного могущества (см. подробнее: Naza retyan 2003;

Назаретян 2004;

2008).

Изучая драматические эпизоды надлома и крушения некогда процветавших обществ, не устаешь удивляться тому, с каким по стоянством воспроизводился этот сценарий на различных конти нентах и в различных исторических эпохах и как мало зависела симптоматика Предкризисного человека от культурных особенно стей. Археологически реконструированные антропогенные кризи сы апополитейного (доисторического) палеолита и описанные эт нографами кризисы синполитейного (современного нам) палеоли та, кризисы, обусловленные появлением бронзовых и затем сталь ных орудий, кризисы сельскохозяйственных и индустриальных цивилизаций – все они выглядят вариациями, разыгранными по од ной и той же партитуре.

Здесь мы отвлекаемся от многочисленных кризисов и катаст роф, столь же драматичных, но вызванных причинами преимуще ственно внешнего происхождения. Спонтанные изменения клима та, появление агрессивных кочевников, новые, привнесенные извне болезнетворные микроорганизмы и прочие обстоятельства, не обу словленные собственной активностью данного социума, неодно кратно становились разрушительными для него факторами. Отме чу, однако, что с интенсификацией исторического процесса соот ношение экзогенных и эндо-экзогенных кризисов (когда актив ность общества приводила к фатальным нарушениям среды) неуклонно изменялось в сторону последних. Тем самым закон тех но-гуманитарного баланса играл все более существенную роль как механизм отбора жизнеспособных и отбраковки нежизнеспособных социальных систем.

Обсуждаемая гипотеза объясняет не только эпизоды саморазру шения процветающих обществ, но и гораздо более редкие (и еще бо лее загадочные) случаи прорыва передовых культур человечества в новую историческую эпоху. Когда антропогенный кризис охватывал История и современность 1/ обширное географическое пространство с высоким уровнем культур ного разнообразия, его обитателям удавалось найти кардинальный выход из эволюционного тупика. Описано не менее семи переломов в истории и предыстории человечества, следовавших за масштабными антропогенными кризисами. Это каждый раз было сопряжено с со вершенствованием (повышением удельной продуктивности) техноло гий, усложнением социальной организации, ростом информационно го объема интеллекта и перестройкой ценностно-нормативной систе мы (Назаретян 2004;

2008;

Nazaretyan 2010).

Только благодаря тому, что эти комплексные изменения стано вились по большому счету необратимыми, человечеству до сих пор удавалось выжить, последовательно наращивая мощь технологий.

Регулярно сталкиваясь с кризисами и катастрофами, вызванными их собственной деятельностью, люди адаптировали свое мышле ние к возраставшему инструментальному могуществу и пере страивали по собственным критериям (то есть «очеловечивали», а не только разрушали, как любят доказывать экологи) природ ную среду. С каждым разом экологическая ниша человека расши рялась и углублялась, но далее происходил новый рост потребно стей и управленческих притязаний, и… начиналась дорога к сле дующему кризису.

Последовательность глобальных (по их эволюционной роли) и успешно преодоленных антропогенных кризисов дает основание для соответствующей периодизации всемирной истории. После нео литической революции это городская, осевая, промышленная и ин формационная революции (Назаретян 2008).

Так выглядит самая общая картина исторического развития в модели техно-гуманитарного баланса. Рабочие качества модели проверяются путем анализа конкретных исторических ситуаций, а также эмпирической верификации ее следствий.

Операциональные следствия гипотезы Из гипотезы техно-гуманитарного баланса вытекает комплекс мировоззренческих, инструментальных (касающихся прогнозов и практических рекомендаций) и операциональных следствий. Пер вые два типа следствий заслуживают отдельного обсуждения, А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы и о них кратко сказано в конце статьи. Операциональными же бу дем считать такие следствия, на которых могут строиться процеду ры эмпирической верификации.

Одно из нетривиальных следствий состоит в том, что плотность населения, которую способен выдержать данный социум, пропор циональна гуманитарной зрелости культуры и свидетельствует о количестве успешно преодоленных в прошлом антропогенных кри зисов. Сравнительно-историческое исследование группы А. В. Ко ротаева подтверждает, что «развитие идеологий и религий ненаси лия может быть статистически значимым фактором снижения внутренней военной активности, а значит, в определенных услови ях… действительно, приводит к заметному повышению несущей способности земли» (Коротаев и др. 2005: 108). Авторы ссылаются на примеры обществ, имевших плотность населения значительно меньшую той, какую их территории могли бы прокормить при на личных технологиях производства, «именно из-за высокого уровня военной активности (и в особенности внутренней военной активно сти)» (Там же: 107).

Этот вывод подтверждает и исследование биолога С. А. Борин ской (2004). Однако в процессе работы было обнаружено неожи данное привходящее обстоятельство, которое относится к сфере не столько культуры, сколько популяционной генетики.

Выяснилось, что взрывообразное уплотнение населения после успешно преодоленных кризисов каждый раз обостряло естествен ный отбор. С концентрацией человеческой массы активизировались болезнетворные микроорганизмы и регулярно вспыхивали эпиде мии, после которых вымирали индивиды и семьи, не обладавшие врожденным иммунитетом к определенным болезням. Таким обра зом, последовательно изменялся генофонд, который у граждан по литически более сложных обществ отличается от генофонда их ис торических предшественников и современников, живущих в при митивных обществах.

Указанное обстоятельство ограничивает «чистоту эксперимен та». Рост плотности населения и организационной сложности ока зался связанным не только с совершенствованием механизмов сдерживания социальной агрессии – что следует из гипотезы техно История и современность 1/ гуманитарного баланса, – но также с усиливающейся сопротивляе мостью организма биологической агрессии.

Процедуры верификации еще одного следствия проводятся междисциплинарной группой историков и психологов с привлече нием смежных специалистов (Социальное… 2005), а именно: ожи дается, что в долгосрочной ретроспективе с последовательным рос том убойной силы оружия и демографической плотности (а значит, и уровня агрессивности индивидов) процент жертв социального на силия от общей численности населения не возрастал. Это должно быть обеспечено отбраковкой социальных организмов с де компенсированной агрессивностью, а также совершенствованием и умножением культурных инструментов сублимации агрессии.

В результате происходила своего рода возгонка социального наси лия из физической в виртуальную сферу и вместе с тем увеличива лась способность людей к взаимоприятию и компромиссам.

Такое предположение отчетливо подтверждает анализ пере ломных исторических эпизодов: неолитической, осевой, промыш ленной и прочих революций. Чтобы иллюстрировать его количест венными выкладками, введен специфический кросскультурный по казатель, которому посвящен следующий раздел.

Коэффициент кровопролитности По мере того, как росли убойная сила оружия, численность и плотность населения, вероятно, не могла не возрастать и абсолют ная величина насильственной смертности. Но, коль скоро нас инте ресует удельный вес насилия в системе человеческого бытия, речь должна идти, конечно, об относительных показателях.

При изучении этого вопроса прежде всего бросается в глаза чрезвычайная неоднозначность представлений о «насилии» в раз личных культурах и исторических эпохах. Даже понятие физиче ского убийства, более конкретное и потому, казалось бы, более простое, не поддается вразумительному кросскультурному опреде лению. Оставляя «лишних» младенцев на покидаемых стоянках и тем самым заведомо обрекая их на смерть, первобытные люди во все не усматривают в этом действии акт насилия или убийства.

В конфуцианской культуре три дня после рождения младенец не А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы считается человеком и его умерщвление не подлежит ни юридиче скому, ни моральному осуждению. Китайцы называют это «пост натальным абортом», и практика избавления родителей от новоро жденных девочек даже в последние десятилетия приобрела стати стически значимый размах.

В книге Л. Демоза (2000) приведено множество иллюстраций того, как в Европе XIX в. родители отделывались от нежелатель ных детей. Подобными примерами пестрят исторические и религи озные документы. Немало свидетельств находим и в художествен ной литературе. Приведу только одну выдержку из романа «Вос кресение», где говорится о жизни Масловой-старшей, матери Ка тюши. «Незамужняя женщина эта, – пишет Л. Н. Толстой, – рожала каждый год, и, как это обычно делается по деревням (курсив мой. – А. Н.), ребенка крестили, и потом мать не кормила нежелан но появившегося, не нужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода» (Толстой 1993: 7).

Но речь идет не только об инфантициде. Ни жрецами, ни пуб ликой обычно не воспринимаются как убийства человеческие жертвоприношения. При этом жертва может вызывать к себе са мое доброе и даже восторженное отношение со стороны палачей.

В этнографической литературе описаны эпизоды, когда европей ского миссионера съедали «из большого уважения», а знаменитая песня о Куке была написана В. С. Высоцким под впечатлением от научно-популярной статьи.

Повара ацтекского императора, изготовлявшие изысканные блюда из человеческого мяса, считали себя насильниками или убийцами не больше, чем работники скотобойни. Не ощущали себя таковыми и белые охотники за индейскими скальпами (равно как индейцы, охотившиеся за белыми колонистами). Еще в 1889 г. пра вительство Калифорнии опубликовало по-своему замечательный прейскурант. За «товар» платили в зависимости от принадлежности скальпа мужчине, женщине или ребенку, а также от его качества:

например, «скальп взрослого индейца с ушами» стоил 20 долларов (Энгельгардт 1899).

Первобытным сознанием незнакомый человек воспринимается как «нелюдь» и враг, подлежащий уничтожению;

в глазах палеоли тического охотника умерщвление чужака часто является «убийст История и современность 1/ вом» в меньшей степени, чем добыча зверя1. Хотя неолитическая революция коренным образом изменила отношение к незнакомым людям, тысячелетиями идеологи изобретали все новые ухищрения, чтобы так или иначе реанимировать образ «чужаков», на которых не распространяются моральные и правовые нормы отношений между людьми.

Особенно эффективным инструментом для этого всегда служили религии. Как указывает французский военный историк Ф. Контамин, «никогда Церковь наставляющая не осуждала все виды войн» (Кон тамин 2001: 311). С приходом христиан к власти в Риме Августин, опираясь на учение Христа – «Не мир пришел Я принести, но меч»

(Мф. 10:34), – разработал концепцию «священных войн», после чего пацифисты из века в век объявлялись еретиками, а уничтожение не верных в любой войне или резне, освященной Церковью, стало бого угодным деянием. В Коране содержалась столь же недвусмысленная инструкция на этот счет: «А когда вы встретите тех, которые не уве ровали, то – удар мечом по шее» (Сура 47:4).

Примеры подобного рода можно приводить бесконечно. Они обязывают нас искать внешние критерии для сопоставления, отвле каясь от собственного дискурса той или иной культуры, глубинных мотивов и рационализаций. Иначе говоря, мы вынуждены опирать ся на представление об убийстве, принятое в современных культу рах западного типа.

Но и здесь критерии довольно зыбки. Сразу вынесем за скобки действия, обернувшиеся гибелью людей, которая не входила в на мерения субъекта: дорожные, техногенные аварии и т. д. Напомню только, что катастрофы, вызванные неумеренным применением технологий (охоты, войны, земледелия и т. д.), имеют многотыся челетнюю историю. Как показывают сопоставительные исследова ния, в относительном выражении человеческие и хозяйственные потери от техногенных катастроф в современном мире по крайней мере не превышают соответствующих показателей для прежних эпох. Например, в расчете на единицу производимой энергии атом Автору лично знакомо племя индейцев аше (Южная Америка), которое традиционно не брезговало людоедством, однако считает величайшим преступлением для охотника съесть хотя бы кусок от туши убитого им животного (см. также: Clastres 1967).

А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы ная электростанция безопаснее, чем традиционная русская печь, которая регулярно вызывала пожары, уничтожавшие целые дерев ни (Работнов 1992).

Далее выясняется, что преднамеренное прерывание человече ской жизни сопряжено не исключительно лишь с насилием. Наибо лее яркий пример ненасильственного лишения жизни в современ ной культуре – эвтаназия, которая уже официально узаконена в ря де европейских стран.

Особняком стоит такое сложное явление, как самоубийство.

В V в. Августин приравнял это действие к убийству и объявил его греховным, так как добровольное лишение себя жизни сделалось настолько массовым явлением, что составило угрозу для христиан ского государства. Ранние христиане охотно ускоряли свой переход из земного мира в Царствие Христово, полагая это высшей добле стью. Поскольку они к тому же считали грехом половые контакты и особенно деторождение, то некоторые крупные историки Нового времени считали распространение христианства едва ли не главной причиной депопуляции и упадка Римской империи (см. об этом:

Арутюнян 2000;

Трегубов, Вагин 1993). «Мода» на ту или иную форму самоубийства неоднократно возрождалась и в Новейшей ис тории. Сегодня количество самоубийств превосходит количество взаимных убийств: например, по данным ВОЗ, в 2000 г. суммарное число жертв социального насилия (включая вооруженные конфлик ты, политические репрессии и бытовые ссоры) составило около по лумиллиона человек из 6,5 млрд жителей Земли. 815 000 человек со вершили самоубийства (Насилие… 2002). В 2010 г., когда числен ность землян приблизилась к 7 млрд, число жертв насилия осталось приблизительно таким же (2011 Global… 2011) Добавлю, что самоубийства еще труднее поддаются регистра ции, чем внешние убийства. Это обстоятельство послужило допол нительным соображением для того, чтобы исключить данный фе номен из поля зрения в настоящем исследовании.

Наконец, в специальных исследованиях (Galtung 1990;

Мэй 2001) различают много разновидностей насилия. По-своему его со вершают и простодушная мамаша, шлепающая сына за то, что тот норовит выскочить на проезжую часть дороги (из истории культу История и современность 1/ ры известно, что до ХХ в. едва ли не все педагогические системы включали физическое наказание), и провокатор, призывающий вы селять мигрантов, и политик, организующий экономическую бло каду непокорной страны. Р. Мэй писал даже, что гражданин, про тестующий против войны, которую ведет его правительство, но продолжающий исправно платить налоги, участвует в «рассеянном насилии». Многие из таких действий могут так или иначе вести к гибели людей.

С учетом всех оговорок и уточнений приведу рабочее опреде ление, которое следует рассматривать только как функциональное обозначение предмета. Убийством будем называть преднамеренное лишение человека жизни путем прямого физического воздействия или перекрытия доступа к ресурсам жизнеобеспечения вопреки его воле.

Приняв эту ориентировочную формулировку, для сравнитель ной характеристики культур введем объективный показатель: ко эффициент кровопролитности (Bloodshed Ratio, BR) – отношение среднего количества убийств за единицу времени k(t) к численно сти населения p(t):

k t. (3) BR p t Скажем, если известно, что в первобытном племени числен ностью около 100 человек ежегодно гибнут от насилия (умерщв ление младенцев, стариков, драки из-за женщин и т. д.) в среднем 5 человек, то коэффициент кровопролитности оценивается как 0,05 в год. Если мы хотим учесть также вооруженные конфликты между племенами, охоту за головами (в отдельных культурах ус ловием вступления в брак служит дарение невесте головы или ге ниталий мужчины из соседнего племени) и т. д., то расчетную численность населения следует увеличить до группы соприка сающихся племен.

Более сложная процедура необходима для расчета и сравнения коэффициентов при исследовании крупных социальных образова ний и особенно исторических эпох. Поскольку же нашей основной задачей являются глобальные исторические сравнения, введем до А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы полнительные методы оценки величин в числителе и в знаменателе формулы (3).

Общее число убийств в мире на протяжении столетия ( t = = 100 лет) условно определяется как сумма трех слагаемых – жертв войн (war victims – wv), политических репрессий (repression victims – rv) и бытового насилия (everyday victims – ev). Таким обра зом, ki = wv+ rv+ ev.

Чтобы получить число в знаменателе, мы используем понятие интегральное население века. Насколько нам известно, такой пока затель (как и коэффициент кровопролитности) до сих пор в науке не использовался. Проконсультировавшись со специалистами, мы сочли допустимым рассчитывать интегральное население как сум му демографических показателей в начале, середине и конце столе тия, то есть в 01, 50 и 100 годах: pi = р1 + р2 + р3.

Разумеется, такой способ расчета весьма уязвим. Люди, ро дившиеся в первом году и пережившие середину века, регистри руются дважды, а те, чей срок жизни не пересекает ни одной из условно выделенных дат, вовсе выпадают из внимания. Особен но явно цинизм больших чисел выражается в том факте, что пар ни, родившиеся в начале 1920-х гг. и погибшие на фронтах Вто рой мировой войны, составляют заметную долю насильственных потерь XX в., но не учитываются при расчете «интегрального на селения».

Тем не менее за отсутствием более надежной расчетной про цедуры мы вынуждены довольствоваться тем общим и сугубо ма тематическим соображением, что число обитателей планеты, пере живших две рубежные даты, компенсирует число людей, родив шихся и умерших в промежутке между ними2. Для начала важно унифицировать расчетную процедуру, что позволит в первом при ближении уловить долгосрочную историческую тенденцию.

В итоге получаем уравнение, выражающее коэффициент кро вопролитности века:

По крайней мере, это так в отношении XX в., когда средняя продолжительность жизни стала необыкновенно высокой;

учитывая, что прежде она не превышала в общем случае 20 лет (Капица 1999;

Cohen 1989), количество точек регистрации для предыдущих веков, возможно, придется увеличить.

История и современность 1/ k k1 k2 k3 wv rv ev, i (4) BR( c ) i p1 p2 p3 p1 p2 p p i i где:

k1 = w (war victims) – общее число военных жертв;

k2 = r (repression victims) – общее число жертв политических репрессий;

k3 = e (everyday victims) – общее число бытовых жертв;

p1 = численность населения Земли в начале столетия (01 г.);

p2 = численность населения Земли в середине столетия (50 г.);

p3 = численность населения Земли в конце столетия (100 г.).

Сравнительные оценки ХХ века Согласно принятой методике интегральное население XX столе тия складывается из суммы численностей населения мира в 1901 г.

(1,6 млрд), в 1950 г. (2,5 млрд) и в 2000 г. (6 млрд). Таким образом, оно составило 10,1 млрд человек. Относительно этого числа можно рассчитывать коэффициент кровопролитности века.

Во всех международных и гражданских войнах века погибло, по нашим расчетам, от 100 до 120 млн человек (ср.: Мироненко 2002;

число 187 млн [Hobsbaum 1994] представляется недостаточно обоснованным). Немецкий ученый Р. Руммель, специально изу чавший историю политических репрессий в различных странах, ут верждает: «С 1900 года вне войн и других вооруженных конфлик тов правительствами было убито… 119 400 000 человек, из коих 95 200 000 – марксистскими правительствами» (Rummel 1990: XI).

Многие считают это число завышенным и даже политически тен денциозным. Смущает также неправдоподобная точность показа телей при противоречивых и труднодоступных исходных данных.

Кроме того, часто «превентивные» массовые репрессии осущест влялись в глубоком тылу воюющих государств, и их жертвы включены в наш расчет военных потерь. Тем не менее с учетом приведенных замечаний примем число 119 млн как максималь ную оценку.

А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы Львиную долю насильственных жертв всегда составляли не во енные и не политические, а бытовые убийства, хотя «невооружен ным глазом» они менее всего заметны. Надежных глобальных дан ных по этому параметру нам пока получить не удалось, но для при кидочного расчета воспользуемся отдельным показателем. В по следние годы XX в. при отсутствии крупномасштабных войн и политических репрессий среднее число убийств в мире оценивается как 9,2 на 100 тысяч человек в год (Насилие… 2002). Экстраполи ровав этот показатель на все столетие (что само по себе произволь но и приемлемо лишь для начальной ориентировки), путем не сложных подсчетов получаем, что в XX в. в бытовых конфликтах погибло более 90 млн человек.

Если число жертв репрессий, вероятнее всего, завышено, то приведенное число бытовых жертв наверняка занижено. Во-первых, как утверждают криминалисты, и теперь статистика регистрирует лишь около 38 % реальных убийств (Ли 2002). Во-вторых, есть ос нования думать, что сто лет назад процент бытовых убийств от численности населения был в целом выше. Поэтому, чтобы полу чить правдоподобную оценку, утроим полученное число.

Примем максимальные оценки по всем параметрам, дающие в общей сложности чудовищное абсолютное число – до полумилли арда насильственных жертв. Заметим, что, по данным историче ской демографии, приблизительно такое количество людей жило на Земле к началу XVII в.;

следовательно, если бы абсолютные пока затели насильственных жертв в XVI в. были сопоставимы с ХХ в., то население планеты было бы полностью изведено. Тем более что насильственная смертность дополнялась многочисленными смер тоносными эпидемиями и массовым голодом.

Тем не менее если говорить об относительных показателях, то в итоге коэффициент кровопролитности XX в. составил порядка 0,05.

Приняв среднегодовую численность населения Земли за 3,4 млрд, данный показатель можно грубо оценить как 0,0015 в год. Все это только на первый взгляд напоминает «среднюю температуру по больнице». Сколь бы приблизительны и предварительны ни были приведенные показатели, они обрисовывают контуры целостной картины.

История и современность 1/ Как же выглядит родной для нас, суровый и многоликий век в сравнении с прежними эпохами? Исследование этого вопроса стро ится на сопоставлении архивных, мемуарных, археологических и этнографических свидетельств – там и настолько, где и насколько это возможно. Данные неполны и часто противоречивы. Например, числа военных потерь, в соответствии с культурной и политиче ской конъюнктурой, преуменьшаются или преувеличиваются (ехидный английский журналист подсчитал, что, по сводкам Сов информбюро, в общей сложности немецкие войска потеряли на Восточном фронте 3 млрд солдат). К тому же часто критерии для оценки военных потерь изменчивы;

не всегда ясно, идет ли речь обо всех погибших или только о знатных воинах и т. д. (Wright 1942;

Урланис 1994;

Контамин 2001;

Социальное… 2005)3.

Добавлю, что исторические сопоставления внутри отдельного региона не показывают ничего, кроме бессистемных и не поддаю щихся осмыслению флуктуаций. Это наглядно демонстрирует классическая книга П. А. Сорокина (2000), шестая часть которой посвящена сравнительному исследованию военных потерь в антич ной Европе и в Европе последних веков.

В XX в. Европа дала до 65 % военных потерь всей планеты, то гда как XIX в. выглядит почти идиллически. Иная картина получа ется, если рассматривать человечество в целом. Как утверждает Б. Ц. Урланис, во всех колониальных войнах XIX в. погибли 106 000 европейских солдат и миллионы туземцев, общее число которых трудно поддается счету (Урланис 1994). Основное же бремя потерь понес Китай: Опиумные войны и Тайпинское восста ние в сумме дали порядка 100 млн жертв, что сопоставимо с общим числом жертв во всех международных и гражданских войнах ХХ в.

Иначе говоря, даже по абсолютному числу жертв ХХ в. уступа ет предыдущему, когда на Земле жило (в трех поколениях) втрое меньше людей. Вместе с тем процент бытовых жертв в XX в., по На этом фоне можно лишь грустно посмеяться, читая в научной литературе пассажи типа следующего: «За последние 5566 лет в войнах погибло около 3640,5 млн человек и на несен ущерб приблизительно 115,13 квинтиллиона долларов» (Иванов 2002: 157). Особенно замечательны десятые доли, при том что наши историки не могут с точностью до миллиона договориться о числе соотечественников, погибших во Второй мировой войне. Подобные «страшилки», кочующие из одного издания в другое, дискредитируют количественный под ход к историческим процессам вообще.

А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы всей видимости, был значительно ниже, чем в любую из прежних эпох, а ценность индивидуальной человеческой жизни беспреце дентно возросла. Сказанное заставляет отнестись cum granо salis к суждениям о прошедшем столетии как апофеозе жестокости. Одна из причин ложного впечатления – эффект ретроспективной абер рации: именно европейцы встретили век в эйфорическом ожидании светлого будущего, а на фоне растущих ожиданий (в любой облас ти) динамика объективных тенденций воспринимается обыденным сознанием с точностью до наоборот (Назаретян 2004).

Не исключено, что процент криминальных убийств от числен ности населения тяготеет к константе (Ли 2002). Но чтобы это доказать, необходимо проникнуть в контекст каждой из рассматри ваемых культур, поскольку всякая культура создает свой специфи ческий дискурс легитимизации убийства;

следовательно, такое ис следование должно строиться на принципиально иных методоло гических основаниях. В нашем исследовании этот показатель спе циально не выделялся: «нелегитимные» убийства происходят как на войне, так и в быту. Что же касается общего процента убийств, как мы далее увидим, он не является исторической или кросскуль турной константой.

Добывать сведения о величине невоенных жертв особенно труд но. Среди косвенных свидетельств, которые при этом используют ся, – наблюдения над архаическими обществами, сохранившимися до настоящего времени. В целом получаемые данные чрезвычайно неточны и приблизительны, но при столь амбициозной задаче и столь несовершенной (пока) измерительной процедуре максимум, на что мы можем претендовать, – выявление порядков величины.

Отчетливо вырисовывается эволюционная динамика при сопос тавлении далеко отстоящих друг от друга эпох. По мере того как романтические мифы о гуманных дикарях, модные среди этногра фов первой половины прошлого века, сменялись беспристрастными исследованиями (Буровский 1998), обнаружилась очень высокая доля насильственных смертей в первобытных сообществах. Так, авторитетный американский ученый Дж. Даймонд, обобщив свои многолетние наблюдения и критически осмыслив данные коллег, резюмировал: «В обществах с племенным укладом... большинство людей умирают не своей смертью, а в результате преднамеренных убийств» (Diamond 1999: 277).

История и современность 1/ При этом следует иметь в виду и повсеместно распространен ный (в различных формах) инфантицид, и обычное стремление убивать незнакомцев, и войны между племенами, и внутриплемен ные конфликты. Впечатление бесконфликтности возникает при по становке информантам прямых вопросов («Как часто в твоем пле мени убивают людей?»), что обусловлено и недостаточно развитой рефлексией, и неидентичным пониманием слов. При косвенном об суждении складывается совсем иная картина. Даймонд в качестве иллюстрации приводит выдержки из протоколов бесед, которые проводила его сотрудница с туземками Новой Гвинеи. В ответ на просьбу рассказать о своем муже ни одна из женщин не назвала единственного мужчину. Каждая повествовала, кто и как убил ее первого мужа, потом второго, третьего...

Массовые межплеменные сражения составляют на этом фоне сравнительно невысокую долю потерь, но и их не следует недооцени вать. Так, австралийские этнографы, сравнив войны аборигенов со Второй мировой войной, показали, что из всех стран – участниц по следней только в СССР процент жертв от численности населения пре высил обычные показатели для первобытных племен (Blainey 1975).

Даже антропологи «руссоистской» ориентации, склонные вос торженно описывать преимущества палеолита, вынуждены при знать, что и в самых миролюбивых племенах при формальном от сутствии войны «обычное число убийств на душу населения уди вительно велико» (Cohen 1989: 131). Археология подтверждает эти наблюдения: почти все реконструированные палеолитические че репа имеют признаки искусственного повреждения, хотя не всегда ясно, был ли удар нанесен живому человеку.

Во всяком случае, приведенная выше оценка коэффициента кровопролитности в сообществах палеолита – 0,05 в год – является правдоподобной, и она превышает аналогичные показатели для XX в. на полтора порядка. Когда вырисовываются различия такого диапазона, массой неточностей и неопределенностей допустимо временно пренебречь.

Американские антропологи провели более дифференцирован ные расчеты, которые полностью подтверждают наш вывод. Л. Ки ли сопоставил процент убийств от численности населения в Европе А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы и США ХХ в. (при учете войн, концлагерей и т. д.) с аналогичными показателями по восьми первобытным племенам различной степе ни «воинственности» из разных регионов мира. При этом он учи тывал гибель исключительно взрослых мужчин, отвлекаясь от дет ских жертвоприношений и т. д. Тем не менее результат, представ ленный на графике 1, впечатляет: средняя вероятность гибели от рук собратьев по разуму в воюющей Европе в десятки раз ниже, чем в сравнительно мирном палеолитическом племени (где граница между состояниями мира и войны обычно размыта).

График Процент гибели мужчин в вооруженных конфликтах (по: Keeley 1996) 0 10 20 30 40 50 60 % Наличные данные (см. также: Keeley 1996) в целом согласуются с предположением о том, что процент жертв насилия от численно сти населения на протяжении тысячелетий не возрастал и, вероят нее всего, неустойчиво сокращался. В некоторые эпохи, соответст вовавшие обострению крупномасштабных антропогенных кризисов (XII–XVII вв. новой эры, первые века I тысячелетия до новой эры – эпоха распространения стального оружия до осевой революции), происходили угрожающие существованию общества всплески кро вопролитности. Но в ответ на исторические вызовы культура пере страивалась, и коэффициент вновь снижался до «приемлемого»

уровня… История и современность 1/ На круглом столе, посвященном гипотезе техно-гуманитарного баланса, известный историк Л. Б. Алаев утверждал, что она, «ско рее всего, верна, потому что красива», однако ее следствия не мо гут быть окончательно доказаны из-за чрезмерных трудностей с получением фактического материала. Поэтому гипотезе «суждено остаться мировоззренческим постулатом, что и само по себе очень значимо» (Социальное… 2005: 140, 142).

Мы полагаем, что наличная система аргументов достаточна для того, чтобы данная гипотеза приобрела качество «фальсифицируе мости» (в смысле К. Поппера) и тем самым превратилась из миро воззренческого постулата в предмет научной дискуссии. Что же ка сается следствий, то сбор эмпирических данных продолжается, и мы надеемся, что обнародование первичных результатов привлечет к критическому обсуждению гипотезы техно-гуманитарного баланса заинтересованных антропологов, историков, социологов и психоло гов. Только признание научного (а не сугубо философского) статуса гипотезы придает цену ее мировоззренческим проекциям.

Психология и исторический «прогресс»

Ж. Пиаже и его последователями доказано, что существует он тогенетическая «связь между когнитивным и моральным “рядами” развития, причем ведущая роль в сопряженном движении принад лежит когнитивному “ряду”» (Воловикова, Ребеко 1990: 83). Неза висимые кросскультурные исследования также демонстрируют уменьшающуюся частоту силовых конфликтов по мере взросления детей как в современных, так и в первобытных обществах («концеп ция окультуривания конфликта») (Chick 1998;

Munroe et al. 2000).

Но когда Л. Колберг (Kohlberg 1981) попытался примерить похожую модель к историческому развитию, его работа вызвала упреки в без доказательности и даже в «политической некорректности».

Политические намеки в данном случае вздорны, ибо из миро вой истории хорошо известно, что технологическое и духовное ли дерство многократно переходило от одного региона планеты к дру гому, не имея никакого отношения к расовым особенностям. Гово ря же о существе дела, все доводы, собранные в контексте гипотезы техно-гуманитарного баланса: предметный анализ антропогенных А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы кризисов, катастроф и исторических переломов, верификационные расчеты и т. д., – работают и на концепцию Колберга.

Сегодня уже можно без оглядки на расовые предубеждения конкретно показать, как совершенствование технологий, форм хо зяйствования и социальных организаций обеспечивалось возраста нием когнитивной сложности. Последовательно увеличивался ин формационный объем социального и индивидуального интеллекта, люди приобретали способность отражать все более отсроченные причинные зависимости и предвосхищать отдаленные последствия своих действий (Назаретян 2004). Такая способность, в свою оче редь, составляла предпосылку для совершенствования культурной саморегуляции, хотя зависимость между развитием инструмен тальной и гуманитарной культуры опосредована драматическими последствиями одностороннего роста.

Если угодно, эту комплексную историческую тенденцию мож но назвать словом «прогресс». Но тогда надо добавить, что про гресс никогда не был целью истории, но всегда оказывался средст вом сохранения неравновесной системы (каковой, по определению, является общество) в фазах неустойчивости… Н. А. Бердяев утверждал, что «все попытки разрешения всех исторических задач во все периоды должны быть признаны сплош ной неудачей. В исторической судьбе человека, в сущности, все не удалось» (Бердяев 1990: 154). Извечная «борьба добра с добром»

неизменно рождала зло, и человеческие чаяния либо не осуществ лялись, либо не стоили приложенных усилий. На языке Данте это означает, что благими намерениями вымощена дорога в ад, а на со временном политическом жаргоне – что люди вечно хотели как лучше, а получалось как всегда.

История изобилует ярчайшими иллюстрациями к размышлени ям Бердяева, и философы не уставали сетовать на то, что люди ни чему не учатся на опыте истории. И все же мне представляется бо лее конструктивной позиция Г. С. Померанца: «История – это про гресс нравственных задач. Не свершений, нет, – но задач, которые ставит перед отдельным человеком коллективное могущество чело вечества, задач все более и более трудных, почти невыполнимых, но которые с грехом пополам все же выполняются (иначе все бы давно История и современность 1/ развалилось)» (Померанц 1991: 59). Действительно, если бы хоть одна глобальная историческая задача в прошлом не была бы «с гре хом пополам» решена, то рассуждать об этом сегодня было бы не кому. Стоит напомнить, что несколько десятилетий назад далеко не все верили в грядущее наступление XXI в., и для сомнений имелись веские основания.

Чтобы сохранить планетарную цивилизацию перед лицом мно жащихся вызовов нового столетия, следует учитывать, что этот мир никогда не предоставлял людям возможностей идеального реше ния. Оптимальные («прогрессивные») решения глобальных про блем отличались от прочих тем, что позволяли обществу сохра ниться ценой кардинальных преобразований, выдвигая перед ним новые и все более трудные проблемы. До сих пор человечеству удавалось их худо-бедно решать, но такая констатация не гаранти рует будущего;

выявляя механизмы преодоления кризисных эф фектов в прошлом, мы можем обозначить контуры, из которых складывается сценарий выживания, и отличать реалистические прогнозы, проекты и рекомендации от опасных утопий.

Литература Арутюнян, А. А. 2000. Западная Европа: от раннего христианства до Ренессанса. Ереван: Наири.

Бердяев, Н. А. 1990. Смысл истории. М.: Мысль.

Боринская, С. А. 2004. Генетическое разнообразие народов. Природа 10: 33–38.

Буровский, А. М. 1998. Идиллический палеолит? Общественные науки и современность 1: 163–174.

Воловикова, М. И., Ребеко, Т. А. 1990. Соотношение когнитивного и морального развития. В: Ломов, Б. Ф., Абульханова-Славская, К. А., Психо логия личности в социалистическом обществе. Личность и ее жизненный путь (с. 81–87). М.: Наука.

Гримак, Л. П. 2001. Вера как составляющая гипноза. Прикладная психология 6: 89–96.

Давиденков, С. Н. 1947. Эволюционно-генетические проблемы в нев ропатологии. Л.: Ин-т им. С. М. Кирова.

А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы Демоз, Л. 2000. Психоистория. Ростов н/Д.: Феникс.

Дружинин, В. В., Конторов, Д. С. 1983. Основы военной системо техники. М.: МО СССР.

Иванов, О. П. 2002. Глобальные экологические проблемы и эволю ция. В: Егоров, В. К. (общ. ред.), Глобализация: синергетический подход:

сб. (с. 153–166). М.: РАГС.

Капица, С. П. 1999. Общая теория роста человеческого населения.

Сколько людей жило, живет и будет жить на Земле? М.: Наука.

Капица, С. П., Курдюмов, С. П., Малинецкий, Г. Г. 1997. Синерге тика и прогнозы будущего. М.: Наука.

Кликс, Ф. 1985. Пробуждающееся мышление. История развития че ловеческого интеллекта. Киев: Вища школа.

Контамин, Ф. 2001. Война в Средние века. СПб.: Ювента.

Коротаев, А. В., Малков, А. С., Халтурина, Д. А. 2005. Законы ис тории. Математическое моделирование исторических процессов. Демо графия, экономика, войны. М.: УРСС.

Ли, Д. А. 2002. Убийство как одна из форм константы социального отбора. Научные труды филиала МГЮА 6: 105–118.

Лоренц, К. 1994. Агрессия (так называемое «зло»). М.: Прогресс Универс.

Мироненко, Н. С. 2002. Изменение отношений «политика – про странство». Глобальные проблемы: географическая панорама 2002. Ма териалы постоянно действующего междисциплинарного семинара Клуба ученых «Глобальный мир». Вып. 8 (20) (с. 26–31). М.: ИМЭМО, ИМ.

Мэй, Р. 2001. Сила и невинность: в поисках истоков насилия. М.:

Смысл.

Назаретян, А. П.

2000. Психология предкризисного социального развития. Психологи ческий журнал 21(1): 39–49.

2002. Архетип восставшего покойника как фактор социальной само организации. Вопросы философии 11: 73–84.

2004. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной исто рии. Синергетика – психология – прогнозирование. М.: Мир.

2008. Антропология насилия и культура самоорганизации. Очерки по эволюционно-исторической психологии. М.: УРСС.

Насилие и его влияние на здоровье. Доклад о ситуации в мире. Все мирная организация здравоохранения. М.: Весь мир, 2002.

История и современность 1/ Петренко, В. Ф.

2005. Основы психосемантики. СПб.: Питер.

2010. Многомерное сознание: психосемантическая парадигма. М.:

Новый хронограф.

Померанц, Г. С. 1991. Опыт философии солидарности. Вопросы фи лософии 3: 57–66.

Поршнев, Б. Ф.

1974. О начале человеческой истории. М.: Мысль.

1979. Социальная психология и история. М.: Наука.

Работнов, Н. С. 1992. С дровами в XXI век? Знамя 11: 195–213.

Розин, В. М. 1999. Природа сознания и проблема ее изучения. Мир психологии 1: 104–111.

Сорокин, П. А. 2000. Социальная и культурная динамика. Исследо вание изменений в больших системах искусства, истины, этики, права и общественных отношений. СПб.: РХГИ.

Социальное насилие: эволюционно-исторический аспект: «круглый стол» ученых. 2005. Общественные науки и современность 3: 138–147.

Толстой, Л. Н. 1993. Воскресение. М.: Терра – Terra.

Трегубов, Л. З., Вагин, Ю. Р. 1993. Эстетика самоубийства. Пермь:

Капик.

Урланис, Б. Ц. 1994. История военных потерь: Войны и народонасе ление Европы. СПб.: АОЗТ «Полигон».

Энгельгардт, М. А. 1899. Прогресс как эволюция жестокости. СПб.:

Ф. Павленков.

2011 Global Study of Homicide. Trends, Contexts, Data. UNODC, 2011.

Blainey, G. 1975. Triumph of the Nomads. A History of Ancient Australia.

Melbourne;

Sidney: Macmillan co. of Australia.

Chick, G.

1997. Cultural Complexity: The Concept and Its Measurement. Cross Cultural Research 31(4): 275–307.

1998. Games in Culture Revisited. Cross-Cultural Research 32(2): 185–206.

Clastres, P. 1967. El arco у el cesto. Alcor 44–45: 7–15, 25–27.

Cohen, M. N. 1989. Health and the Rise of Civilization. New Haven;

Lon don: Yale University Press.

Diamond, J. 1999. Guns, Germs, and Steel. The Fates of Human Socie ties. New York;

London: W. W. Norton & Company.

А. П. Назаретян. Технология, психология и антропогенные катастрофы Galtung, J. 1990. Cultural Violence. Journal of Peace Research 27(3):

291–305.

Hobsbaum, E. 1994. The Age of Extremes: The Short Twentieth Century, 1914–1991. London: Michael Joseph.

Keeley, L. H. 1996. War before Civilization. The Myth of the Peaceful Savage. New York: Oxford University Press.

Kohlberg, L. 1981. The Psychology of Moral Development. New York:

Harper & Row.

Munroe, R. L., Hulefeld, R., Rogers, J. M., Tomeo, D. L., Yamazaki, S. K.

2000. Aggression among Children in Four Cultures. Cross-Cultural Research 34(1): 3–25.

Nazaretyan, A.

2003. Power and Wisdom: Toward a History of Social Behavior. Journal for the Theory of Social Behaviour. Dec., 33 (4): 405–425.

2005. Fear of the Dead as a Factor in Social Self-organization. Journal for the Theory of Social Behaviour. June, 35 (2) 155–169.

2010. Evolution of Non-Violence. Studies in Big History, Self Organization and Historical Psychology. Saarbrucken: LAP.

Pfeiffer, J. E. 1982. The Creative Explosion. An Inquiry into the Origins of Art and Religion. New York: Harper and Row.

Pinker, S. 2011. The Better Angels of our Nature: Why Violence Has De clined. New York: PB.

Rummel, R. J. 1990. Lethal Politics. Soviet Genocide and Mass Murder since 1917. New Brunswick (NJ);

London: Transaction publisher.

Wilson, E. O. 1978. On Human Nature. Cambridge (Mass.);

London: Har vard University Press.

Wright, Q. 1942. Study of War. Vol. 1. Chicago: University of Chicago Press.



 




 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.