авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ
Привет, посетитель из United States, Ashburn!

П. Рубел, М. Чегринец

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ СТРАТЕГИИ В СОВРЕМЕННОЙ

АМЕРИКАНСКОЙ КУЛЬТУРНОЙ АНТРОПОЛОГИИ:

ОТ «ОПИСАНИЯ» К «ПИСЬМУ»

Уяснение смысла и направления развития теоретической мысли в совре-

менной антропологии, том теоретическом движении, в котором постмодерниз-

му сегодня принадлежит наиболее заметная (хотя и не бесспорная) роль, необ-

ходимо начать с анализа состояния дел в первый послевоенный период, харак теризовавшийся господством того, что теперь называют модернизмом. Два теоретических подхода занимали после 1945 года доминирующее положение:

материалистический, позитивистский, подход и структурализм.

В начале XX века рассуждения о культурной эволюции оказались в тени культурного релятивизма Франца Боаса и функционалистской социальной ан тропологии Б. Малиновского, А. Радклиффа-Брауна и М. Фортеса. В середине 1930-х годов американские антропологи Л. Уайт и Дж. Стьюард попытались заново осмыслить процессы культурной и социальной эволюции. После войны вместе со своими учениками, опираясь на археологические и этнографические материалы, они начали разрабатывать материалистический (позитивистский, объективистский «научный») подход в изучении культурных систем, эволюци онное развитие которых имело место в различных частях света. Экологичес кий подход, в котором человек — носитель культуры — рассматривается как часть единой экосистемы, поддающейся «научному» изучению, развивался в качестве составной части этого материалистического позитивистского подхо да.

Структурализм получил значительное развитие в послевоенный период в первую очередь благодаря деятельности К. Леви-Строса. Этот подход, в проти воположность материалистическому позитивизму, сосредоточивает внимание на структурах, ментальных паттернах — как сознательных, так и бессознательных, Рубел Пола Дж. — профессор антропологии, доктор антропологии, Колумбийский университет (Нью-Йорк, США).

Адрес: Barnard College, Columbia University. 3009 Broadway, New York, N.Y., 10027-6598, USA.

E-mail: prubel@barnard.columbia.edu Чегринец Марина Алексеевна — доцент факультета социологии Санкт-Петербургского государственного университета. Кандидат философских наук.

Адрес: 197042, Санкт-Петербург, Офицерский переулок, д. 6, кв. 15. Тел. (812) 235-31-63.

86 Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Том 1. № — представляя культуру как систему, организация которой подобна организа ции языка, структура которой может быть представлена через описание анали тической модели так же, как грамматика дает нам представление о структуре языка. Предметом исследования становятся мысли, идеи и те значения, которы ми люди наделяют предметы и объекты окружающего мира. Аналитик (иссле дователь) конструирует модели культурных паттернов подобно тому, как линг вист создает грамматику. «Туземная» модель сознания принималась в расчет, но было совсем необязательно, чтобы она совпадала с моделью, полученной в результате анализа.

Некоторые сторонники этого направления в Соединенных Штатах пыта лись раскрыть паттернизированные связи между, казалось бы, не связанными элементами культуры. Например, С. Дж. Тамбайа в исследовании тайской де ревенской культуры [1, р. 423 — 459] установил, что в крестьянских деревнях северо-восточного Таиланда различные части дома не только несут в своем названии, но и символизируют правила брака и сексуального поведения: близ ким родственникам, брачные отношения с которыми находятся под запретом, разрешается входить в спальные комнаты, но не разрешается спать в них;

бо лее дальние родственники, браки с которыми разрешены, должны занимать только гостевые комнаты. То же самое касается и домашних животных. Они приравниваются к близким родственникам, поэтому их нельзя употреблять в пищу самим, а нужно отдать другим людям. Животные, которые могут быть использованы в пищу, должны принадлежать другим людям и приравниваются к более дальним родственникам, брак с которыми разрешен. Сходные паралле ли во взаимосвязи различных культурных паттернов выявляются в кросс-куль турном анализе. Они были обнаружены в Папуа Новой Гвинее (исследования П. Рубел и А. Розмана) [2], а также в Англии (исследования Э. Лича) [3, р. 23 — 64].

Марксистский структурализм (Годелье, Фридман) фокусировал внимание на базовых структурных паттернах, характеризующих различные способы про изводства и экономические системы.

С середины 1950-х годов, т.е. еще до опубликования во Франции (1958) «Структурной антропологии» К. Леви-Строса, в США начало развиваться са мостоятельное формально-аналитическое, структуралистское по сути, направ ление исследований, получившее название этнонауки (ethnoscience) или ког нитивной антропологии, осознававшее себя иногда в качестве «Новой этногра фии»*. Основным методом исследований здесь служил компонентный анализ, предметом которого в первую очередь могли становиться элементы культуры, способные быть представленными в виде терминологий: терминологии род ства;

ботанические, зоологические, цветовые классификации;

тотемические и медико-диагностические системы;

народные таксономии и т.п. Пафосом раз вития нового направления было радикальное обновление дисциплины путем максимального приближения ее к стандарту точной науки, заимствованному у лингвистики. Содержание этого начинания составляла попытка создания струк * Одними из первых публикаций этого направления можно считать, например: Conklin Н.



Hanunoo color categories // Southwestern journal of anthropology. 1955. Vol. 11. P. 339–344;

Goodenough W. Componential analysis and the study of meaning // Language. 1956. Vol. 32. P. 195–216;

Lounsbury F.

A semantic analysis of Pawnee kinship usage // Ibid. P. 158–194.

П. Рубел., М. Чегринец. Исследовательские стратегии... турной семантики культуры. Последняя рассматривалась как «этническая кон струкция мира опыта», обнаруживаемая в анализе (сравнительном) различных когнитивных систем, понимаемых как концептуальные модели организации опыта.

Позднее структурализм, акцентировавший значение семантики знаковых систем, послужил отправной точкой в развитии символической и интерпрета тивной антропологии, с характерным для них исключительным вниманием к понятию смысла и пониманию культур и с меньшим интересом к формальным структурам и культурным правилам. Этот подход был представлен в работах К.

Гирца, Д. Шнейдера, В. Тёрнера и их учеников. В определенном смысле симво лический подход мыслился в качестве альтернативы структуралистскому фор мализму. Он переносил центр тяжести анализа от структуры к смыслу и таким образом оказался связанным с понимающими методами в пику формально аналитическим процедурам структурализма. Последние подвергались критике с точки зрения гносеологической ценности получаемых результатов. Так, дис танцируя свой подход от этнонаучного, К. Гирц писал, что в последнем «край ний субъективизм сочетается с крайним формализмом, что приводит к есте ственному результату: взрыву полемики относительно того, способны ли по пытки детального анализа (представленные в форме таксономий, парадигм, таблиц, схем и других искусных изобретений) отобразить то, что «на самом деле» думают туземцы, или же они являются просто ловкими симуляциями, логически эквивалентными, но по существу отличными от того, что они дума ют» [4, р. 11]. Именно из критики структурализма и, в первую очередь, благода ря усилиям К. Гирца в антропологию приходило представление о тупиковости «строго научных» (формально-аналитических) подходов в исследовании куль туры, которое позднее было актуализировано постмодернистским направлени ем. С утверждением последнего это представление стало обозначать одну из позиций в дискуссии на тему: «Этнография: наука или искусство», радикально формулирующей, обостряющей суть принципиальных профессиональных раз ногласий [см., например: 5, р. 263 — 282;

6].

Наряду с понятием смысла, все большее значение в антропологии начина ло приобретать понятие истории. Синхронические модели Радклиффа-Брауна и структурных функционалистов были отвергнуты Э. Эвансом-Причардом и последующими поколениями британских антропологов. В Америке М. Салинс выявил проблему внеисторичности структурных моделей и попытался разре шить ее в своем исследовании столкновения жителей Гавайских островов с капитаном Куком. Он показал, как культурные паттерны действуют в истории, определяют характер исторических событий и, в свою очередь, изменяются этими событиями. Салинс продемонстрировал теоретический подход, в кото ром сочетался историзм со структурализмом, т. е. с его точки зрения структура и история должны рассматриваться как постоянно взаимодействующие [7].

Этноисторические исследования обществ американских индейцев, основан ные на использовании множества исторических и архивных документов, пре следовали определенную цель — показать, каким образом ранние контакты с европейцами значительно воздействовали на их социальную и культурную жизнь. Эти исследования продемонстрировали, что так называемый традици онный образ жизни, представленный в первых этнографических описаниях, 88 Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Том 1. № подобных тем, которые принадлежали Боасу и его ученикам, является резуль татом разнообразных исторических процессов. В настоящее время антрополо ги понимают, насколько необходимо представлять исторический контекст эт нографического описания — «контекстуализировать» его. Для большинства случаев это означает контекст колониальной и миссионерской истории. Так, например, исследование тсвана, проведенное Джоном и Джин Комарофф, вклю чает реконструкцию образа жизни народа до контакта с европейцами, детали относительно воздействия контакта с европейскими миссионерами, а также изменения в жизни тсвана в результате воздействия колониальной экономи ческой и политической власти [8;

9, р. 1-19]. Сегодня фокусирование внима ния на исторических процессах играет в антропологии первостепенную роль.

Со времен критики эволюционизма и до последнего времени антрополо гию отличало прагматическое отношение к методологическим проблемам, ог раниченное только принципиальной установкой на научность и эмпиризм.

Основные положения сложившейся методологии, тем более такие традицион ные, как природа и необходимость полевых исследований, объективность ант ропологического подхода, не ставились под сомнение. Не вызывал сомнений также и вопрос о том, как создается этнографический текст. Существовало убеждение, что антрополог имеет возможность объективно зафиксировать то, что раскрывается ему в опыте полевой работы, и при этом сознательно учесть свои личные особенности и наклонности с тем, чтобы не допустить связанных с ними возможных искажений, тенденциозности или необъективности в изло жении результатов полевых исследований. Предполагалось, что антрополог способен точно воспроизвести «точку зрения туземца» как результат работы с информантами. Полученные этнографические описания (в буквальном смысле — «этнографии») рассматривались в качестве объективных картин реальной культурной жизни изучаемых народов, а не в качестве отражений личности, предпочтений или целей этнографов. В основании этой методологии лежал научный позитивизм, поддерживавший представление о том, что антрополог способен объективно наблюдать и точно описывать этнографическое место действия. Несмотря на то, что описания различных наблюдателей иногда рас ходились, стоило проанализировать всю имеющуюся этнографическую инфор мацию по определенному обществу, и его общая конструкция обнаруживалась в различных источниках. Погружение такого материала в исторический кон текст позволяло затем понять, в каком направлении шло развитие этого обще ства. Таковы были основные принципы сравнительных исследований, которые в ходе десятилетий исследовательской практики сформировали фундамент тра диционного антропологического подхода.

Сегодня эти принципы подвергаются сомнению.

Ряд новых тем и позиций, в целом образующих новый подход, который принято обозначать общим термином «постмодернизм», проявился в антропо логии в 1970-е и приобрел ведущее значение в 1980-е и 1990-е годы. Основная идея этого движения — обновление: радикальная критика традиционной науч ной парадигмы антропологии как одной из форм сциентистского сознания эпохи модерна. Черпая основной идейный инструментарий из философского пост структурализма и расчищая постепенно с его помощью ландшафт и конструк цию антропологического знания, постмодернистское движение приобрело ха П. Рубел., М. Чегринец. Исследовательские стратегии... рактер тотальной критики, затрагивающей все принципиальные установки тра диционной «модернистской» антропологии: научность и объективность, эмпи ризм и наблюдаемость факта (метод включенного наблюдения), репрезента тивность и авторство этнографического текста и т.п.

Символическое выражение нового подхода зафиксировано на фронтиспи се одного из наиболее представительных изданий нового направления — книге со столь же символическим названием «Writing culture», где один из его пред ставителей, американский антрополог Стивен Тайлер, запечатлен во время полевой работы в Индии с блокнотом и ручкой в руке, делающим записи на фоне местного пейзажа с выглядывающими из-за его плеча местными жителя ми. «Этнограф погружен в письмо, — пишет об этом изображении Джеймс Клиффорд во введении к этой книге, — записывая под диктовку (?), излагая пришедшую в голову интерпретацию (?), фиксируя важное наблюдение (?), делая набросок стихотворения (?)» [10, р. 1]. (Отметим, что полемизирующие с постмодернистами представители старшего поколения антропологов обраща ют внимание на то, что будучи одной из ключевых фигур постмодернистского периода, Джеймс Клиффорд, специализировавшийся в области истории идей, сам не занимался полевыми исследованиями.) Дж. Клиффорд и другие участ ники этого издания пытаются в данном случае уточнить ответ на вопрос «Что делает этнограф? — Он пишет», данный К. Гирцем тринадцатью годами рань ше [4, р. 19].





Сам Гирц далее уточнял, что более правильно об этнографе было бы ска зать, что он письменно фиксирует (inscribes) или записывает социальный дис курс: он превращает его из события, существующего только в тот момент, когда оно происходит, в отчет, который существует в письменной форме и к которому можно вернуться вновь. Традиционное описание действий антропо лога: «Он наблюдает, фиксирует и анализирует» — Гирц сравнивал с форму лой «пришел, увидел, победил», расчленяющей, в данном случае, процесс по знания на операции, не разделенные между собой в действительности. В этих замечаниях Гирца относительно природы познавательного процесса в антро пологии содержалась идея его текстуализации — превращения в процесс со здания текста.

Название уже упомянутого издания «Writing culture» (которое можно пе ревести примерно как «Как пишется культура») уже прямо адресует нас к идее письма (процесса письма) как сущности «ремесла антрополога». Дж. Клиф форд, избравший одним из эпиграфов ко введению в эту книгу совет Эленоры Смит Боуэн (псевдоним Лоры Боханнан) полевым исследователям: «Вам потре буется больше столов, чем вы думаете», рассматривал в качестве знака своего времени и новых ориентаций в антропологии первую публикацию фотографии Б. Малиновского в непривычной позе — пишущего за столом*. «Мы начинаем не с включенного наблюдения или культурных текстов (пригодных для интер претации), — продолжал Клиффорд, — а с письма, с создания текста» [10, р. 2].

В послесловии к этой книге Дж. Маркус указывал, что «текстуализация состав ляет ядро этнографии: как в условиях поля, так и в университетском окруже нии» [12, р. 264].

* Фотография была опубликована Дж. Стокингом [11, р. 101].

90 Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Том 1. № Одна из центральных тем постмодернистского обновления антропологии разворачивается как проблематизация представления об этнографическом тек сте, понимаемом как продукт особого рода этнографического опыта. Создание текста рассматривается здесь в качестве средоточия и центральной методоло гической проблемы антропологии.

Критика традиционных представлений о природе этнографического тек ста затрагивает несколько вопросов. Первый вопрос связан с тем, что может быть названо «рефлексивностью». Подразумевается важность того, чтобы чи татель этнографического текста был проинформирован о качестве и особенно стях полевого опыта антрополога, т.е. не только о том, что антрополог «наблю дал» в ходе полевой работы, но также и о том, чем для него явился опыт поле вой работы, каким образом он воздействовал на самого антрополога. Последнее имеет смысл с точки зрения интересов объективности этнографического опи сания и может рассматриваться как возможность сделать «поправку» на осо бенности личного опыта антрополога при интерпретации готового этнографи ческого текста. Подобный крен в исследовательской стратегии может быть выражен формулой «от участвующего (включенного) наблюдения — к наблю дению участия (включенности)» [ср.: 13, р. 1 — 38].

Прежде антропологи, помимо собранных фактов, регистрировали только отдельные детали своего полевого опыта, делая это либо в непубликуемых днев никах, как это было в случае с Малиновским, либо в художественной форме, как в «Возвращении к смеху» Лоры Боханнан. Такие детали, как состояние здоровья антрополога или его персональные реакции на ситуацию полевой работы: растерянность, смущение, негативные эмоции, разочарование или во сторг, — не рассматривались в качестве имеющих отношение (релевантных по отношению) к собранным данным, более того, они сознательно подвергались цензуре и исключались из свода публикуемых материалов. Ситуация начала меняться в начале 1960-х годов, когда появились первые примеры нарушения этой негласной конвенции. Более ранние примеры, такие как «Печальные тро пики» Клода Леви-Строса, до тех пор занимали маргинальное положение и стали объектом пристального внимания только с изменением общей ситуации.

Показательным является тот факт, что, публикуя биографическую часть своей полевой работы в самом начале 1960-х, Лора Боханнан была вынуждена при дать ей вид романа, а сама — скрыться за псевдонимом [14]. Однако в последу ющий период публикация подобного рода работ стала приобретать характер профессионально легитимированного начинания и уже велась антропологами от собственного имени [см., например: 15—18]. Поворотным пунктом в этом процессе стала публикация дневниковых записей Малиновского, обозначив шая собой момент, когда самоанализ и эвристическая самокритика — то, что в первую очередь стоит за термином «рефлексивность», — начали осознаваться и были признаны антропологами в качестве необходимых атрибутов профес сиональной деятельности.

Прежде на поездку «в поле» смотрели как на своеобразный ритуал пере хода, подразумевавший, что впервые отправляющийся туда выпускник полу чил либо очень слабую, либо вообще не получил никакой подготовки или пред ставления о том, что представляет собой полевая работа. Общая идея состояла в том, что антрополог должен приобрести собственный опыт полевой работы и П. Рубел., М. Чегринец. Исследовательские стратегии...

научиться на этом опыте. Вследствие такой установки в программах факульте тов антропологии, как правило, отсутствовали курсы по методике полевой ра боты, и только в середине 1960-х было признано, что студенту не только следу ет знать о том, на что он может рассчитывать во время полевой работы, но также необходимо быть знакомым с методами, составляющими ее «инстру ментарий».

Теперь антропологи, принадлежащие к постмодернистскому направлению, считают, что саморефлексивность является существенной стороной их про фессиональной практики, поэтому сегодня одновременно с этнографическими работами они часто пишут и издают параллельные тексты, в которых дается описание того опыта, который они пережили в ходе полевой работы, как это сделано, например, в книге Рабиноу и Дуайера. Стремление к рефлексивности может также воплощаться в тексте, подобном «Прекрасному и опасному» Бар бары Тедлок [19], где автор почти полностью сосредоточивается на собствен ном опыте, связанном с полевой работой среди индейцев зуни на юго-западе Соединенных Штатов, отсылая интересующегося этнографическими деталями читателя к другим этнографическим источникам вместо того, чтобы представ лять такого рода информацию в собственном тексте.

Естественно, что расширение рефлексивной тенденции не могло не приве сти к стремлению включить в контекст саморефлексирующей антропологии классические и традиционные этнографические тексты, написанные в до-по стмодернистский период, при этом над ними совершалась операция, которую можно было бы назвать рефлексивной деконструкцией. Как уже отмечалось, традиционные этнографические тексты не только не включают в себя описа ния самонаблюдений антропологов в момент соприкосновения с чужой куль турой, но, более того, игнорируют сам факт существования и значение пред шествовавшего и настоящего личного опыта и представляют полученные в ходе полевой работы данные как объективные. Рефлексивная деконструкция наце лена на то, чтобы силами современных интерпретаторов проделать ту часть работы, которую игнорировали авторы традиционных этнографических тек стов в до-рефлексивный период развития антропологии, а именно: высветить тот план этнографического текста, который определяется позицией и особен ностями личности его автора.

Примером реализации такого рода задач может служить работа Дж. Клиф форда о Морисе Леенхардте [20]. К. Гирц в работе «Труды и жизни» [21] ис пользует эту же конструкцию, хотя его анализ «Печальных тропиков» К. Леви Строса и дневника Б. Малиновского разворачивается в несколько ином на правлении.

Издание ранее неопубликованных дневниковых записей Малиновского, предпринятое по решению его вдовы три десятилетия назад [22], сыграло про вокационную роль в развитии не только рефлексивного, но и некоторых дру гих аспектов постмодернистской парадигмы антропологического знания. Про вокация рефлексивной критики классических текстов таилась в шоке, вызван ном тем новым представлением о личности одного из пионеров научной антропологии, которое возникало из чтения его дневников, написанных не для чужих глаз. Неожиданное открытие состояло в том, что автор «Аргонавтов западной части Тихого океана» не был, мягко говоря, безусловно симпатичным 92 Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Том 1. № человеком и вдобавок испытывал резкие и отрицательные эмоции при сопри косновении с изучаемым материалом. Однако, как отмечал К. Гирц, основная проблема, которую поставила публикация «Дневника» с отчетливостью, понят ной только действующим этнографам, не была проблемой только морального порядка: «Это была эпистемологическая проблема. Если мы собираемся оста ваться верными — а, по-моему, мы и должны быть верными, — писал Гирц, — намерению смотреть на вещи глазами туземцев, то где мы оказываемся, когда больше не можем рассчитывать на некую уникальную форму психологической близости, своего рода транскультурную идентификацию с теми, кого мы изу чаем? Что происходит с verstehen, когда исчезает einfhlen?» [23, р. 56]. Иначе говоря, что определяет степень достоверности материала в отсутствие пресло вутого, но никогда не гарантированного сопереживания, и существуют ли ис следовательские технологии, способные заменить сопереживание, когда оно невозможно, и гарантировать адекватность научных конструкций непосред ственному культурному опыту, т.е. «точке зрения туземца»? Собственно, речь в данном случае шла о сомнениях в эпистемологической ценности традицион ной научной базы антропологии — этнографических описаний, полученных в результате полевой работы.

Необходимо отметить, что общие проблемы антропологического метода, адекватности и смысла антропологического знания, на которые указывал Гирц, осознавались американской антропологией уже с начала 1960-х годов, это зак лючалось, в частности, в существовании в ее аппарате таких утвердившихся терминов, как «емический» (emic) и «етический» (etic), «когнитивный» и «по веденческий», «феноменологический» и «объективистский», которые служили средством выделения двух планов — внутреннего (содержания) и внешнего (выражения) — изучаемой культурной реальности и тем самым позволяли сфор мулировать проблему адекватности антропологического знания. Обозначаемая этими бинарными категориями парадигма, развившаяся из ранних идей Ф. Боаса о «скрытом», бессознательном характере культурных (как и грамматических) правил, утвердилась в американской антропологии по крайней мере со времен развития этнонаучного направления, т. е. с конца 1950-х годов. Характерно, что именно в рамках этого направления, в ходе интенсивных исследований когнитивных систем, структур сознания и бессознательного, породивших ты сячи страниц аналитических и более чем когда-либо научных текстов, напол ненных такими явными признаками достижения научности, как таблицы ком понентного анализа, таксономии и парадигмы, компонентные матрицы и т.д., антропология впервые подошла к осознанию проблематичности эпистемологи ческого смысла своих научных результатов: чем точнее и аналитичнее стано вились научные модели, тем больше подозрений относительно своей истинно сти (в пасторальном смысле «соответствия реальности») они порождали. В ре зультате, вопрос был сформулирован жестко уже в рамках самого этнонаучного движения: какова природа антропологического научного знания, и чем оно является — «божественной истиной или просто фокусом?» [24, р. 20 — 28].

В 1970-е радикальность постановки проблемы была смягчена принятием альтернативы: либо объясняющие (включая семиотику), либо понимающие методологии. Последние формировались в критике первых, трактуя структура листскую и этнонаучную стратегию объяснения в качестве высокотехнологич П. Рубел., М. Чегринец. Исследовательские стратегии... ного манипулирования смыслом. Противопоставляя себя манипулированию смыслом, стратегия понимания не прибегала к мистифицирующей риторике иррационализма и поясняла себя как интерпретацию. В аппарате Гирца интер претация служит рациональным (и в этом смысле — научным) средством про никновения во внутренний смысл культурного явления, и поэтому на проясне ние процедур интерпретации, таких, как «плотное» (thick) описание, культур ный перевод, контекстуализация, ему пришлось затратить больше двух десятилетий.

И все же в конечном итоге «понимающая» природа интерпретации не мог ла не обнаружить своей генетической близости искусству, процедурам худо жественного творчества. Являясь интерпретациями и, более того, интерпрета циями второго, третьего и т.д. порядков, антропологические тексты представ ляют собой, как указывал Гирц, вымыслы (fictions), но не в смысле недействительности или ложности, а в смысле их «сделанности», «созданнос ти». Сюжеты, о которых идет речь в антропологических текстах, хотя и отли чаются по ряду признаков от сюжетов художественных произведений, совпа дают с ними в том, что тоже являются творениями своих авторов. В этом смыс ле, история, изложенная антропологом, является таким же вымыслом, как история мадам Бовари [4, р. 15— 16].

Поскольку основная часть антропологической продукции существует в виде текстов, естественно, что даже при декларированной научной ориентации тра диционной антропологии «литературное измерение» не могло быть ей абсо лютно чуждым. Знаменитая фраза Малиновского: «Риверс — это Райдер Хаг гарт антропологии, я буду ее Конрадом», хотел того автор или нет, по сути уже уподобляла антропологию литературе и, возможно, бессознательно и неявно, но указывала на признание того факта, что сущностью труда антрополога яв ляется писательство (создание текста) — по определению, не безразличное проблеме стиля, точнее, предполагающее какой бы то ни было стиль в качестве формообразующего начала. Однако в целом традиционная антропология сво дила вопрос о литературных началах к представлению об идеальном стиле про стого и ясного изложения, приближение к которому всегда желательно.

Реальный интерес к проблеме литературных начал антропологии сформи ровался позднее в контексте идей таких гуманитарных областей, как философ ская герменевтика, критика текста, семиотика. Он был продемонстрирован в произведениях К. Гирца, М. Дуглас, Э. Лича, К. Леви-Строса, В. Тернера и дру гих авторов, стремившихся преодолеть привычные границы, разделяющие ис кусство и науку. Новое критическое направление, прочно занявшее позиции «текстуализации» методологической конструкции своей дисциплины, усилило эту тенденцию: вслед за представлением об этнографии как о тексте в теорети ческий арсенал дисциплины последовательно вошли понятия дискурса, рито рики, поэтики. Теперь уже речь шла не об интересе к литературному подходу как одной из частных методологий, но об открытии литературного гена этног рафии: «врожденного» литературного свойства и неизбежного литературного измерения этнографической продукции. Существуя в виде текстов, этногра фия несла в себе этот ген всегда, но только теперь оказалась готова (теоре тически и морально) обнаружить его. Дж. Клиффорд писал: «Литературные процессы — метафора, фигурация, нарратив — определяют то, каким образом 94 Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Том 1. № запечатлеваются явления культуры: от первых, бегло набросанных «наблюде ний» до завершенной книги и затем до того, как эти конфигурации «порожда ют смысл» в обусловленных актах чтения... Литературные или риторические измерения этнографии не могут быть легко отброшены в сторону. Они актив но проявляют себя на каждом уровне науки о культуре» [10, р. 4].

Какие перспективы открывало обнаружение литературного измерения в антропологии? Интерес этого предприятия состоял, конечно же, не в отыска нии новой, созвучной времени, идентичности взамен поблекшей и устаревшей старой и не выражался лозунгом хождения в литературу — «Станем писателя ми!» Смысл его сводился к прояснению вопроса: что значит быть антрополо гом («этнографом»). К. Гирц в 1973 году ответил на этот вопрос, указав, что «быть этнографом», в первую очередь, означает «писать», из чего следовало, что к этнографическому труду и его продукции приложимы принципы крити ки текста. Последовавшее выявление литературного измерения усложняло пред ставление о семантической структуре этнографического текста, открывая та кие его планы, как риторический, поэтический, репрезентирующие не столько изучаемый объект, сколько особенности дискурса, к которому принадлежит автор. Таким образом, введение в этнографический текст литературного изме рения расширяло проблемное поле и даже предметную область дисциплины, делая неизбежным превращение самого представляющего ее текста в самосто ятельную проблему и предмет исследования.

Идея социокультурного конструирования — дискурсивности — знания, уже прошедшая путь от авангардной новации до элемента современного научного здравого смысла, нашедшая разностороннее воплощение и обоснование в ис следованиях М. Фуко, Ж. Деррида, П. Рикёра, Б. Латура, Ж. Ф. Лиотара, М. Де Серто, широко цитируемых постмодернистскими антропологами, имела все основания для того, чтобы прочно укрепиться в антропологии, где она попада ла в русло автохтонных идей, берущих начало от понятия бессознательно кон струируемых «этнических идей» Ф. Боаса и гипотезы культурно-лингвисти ческой относительности Сепира — Уорфа. Новизна ситуации в постмодернис тский период состояла в том, что если прежде эти идеи применялись и проверялись на материале примитивных культур, служивших традиционным объектом антропологических исследований, то теперь, под воздействием мощ ных философских интенций, ими оказались захвачены обе стороны научно эвристической оппозиции: как объект, так и субъект исследований. Тем самым рушилась и сама оппозиция, гибнувшая закономерно и справедливо как по рождение исторически-ограниченного научного дискурса или элемент также относительной социокультурной конструкции науки. С этой точки зрения, де ятельность антрополога и ее артефакты выглядят ничуть не худшим и не менее заслуживающим внимания предметом исследования, чем то, что обычно рас сматривается как традиционный объект его исследований: явления чужой куль туры, Стараниями последнего поколения антропологов их дисциплина сама превращается в объект деконструкции — апробации новейших философских идей.

В этот момент мы сталкиваемся со вторым, более радикальным планом принципа рефлексивности, связанным с трансформацией понимания природы антропологического события и самих задач антропологии. Речь идет об осозна П. Рубел., М. Чегринец. Исследовательские стратегии... нии необходимости анализа и затем разоблачения — деконструкции или деко дирования — социокультурно-исторически заданной формы антропологическо го знания и, в том числе — силовых отношений, имеющих место в ситуативном (социальном) и эвристическом планах антропологического события, т.е. речь идет о темах, навеянных мотивами философского постмодернизма и социально философской критики культуры модерна.

В обозначенном концептуальном контексте деконструктивизм служит сво его рода эвристической формой социальной критики. В теоретическом созна нии американской гуманитарной науки большую роль в популяризации и при витии идей критического (социологического и гносеологического) деконструк тивизма сыграла деятельность Эдварда Саида — известного литературного критика, ученика Мишеля Фуко. В своей ставшей знаменитой книге «Ориен тализм» [25] Саид предложил вариант своего рода «археологии антропологи ческого знания». Подразумевая под «ориентализмом» (этот термин в английс ком языке обозначает одновременно и ориенталистику, востоковедение) схему взаимоотношений антрополога со своим предметом, сформированную стихией традиционного научного дискурса, Саид продемонстрировал ее как вариант «колонизирующего» сознания, которое формирует «колониальный» тип реп резентации чужой культуры и представляющий ее образ Другого. Основное внимание в исследовании было привлечено к тому, каким образом власть и политика играют решающую роль в производстве культуры и знания, опреде ляя их содержание.

Сама оппозиция Я — Другой, лежащая в основании всей конструкции ан тропологического знания (концепции дисциплины, ее исследовательской пара дигмы и т.п.), может быть рассмотрена как код, образованный: 1) эвристичес ким приемом, сформированным классическим научным дискурсом, разделяю щим мир на субъект и объект, превращающим в пассивный объект все, подлежащее научному познанию, и 2) эвристическим клише, навязанным зна нию эпохой модерна, разделяющей мир на две неравные части в соответствии с принципами явного (политического) или скрытого (экономического и куль турного) колониализма. Принципиально новым для антропологии пунктом здесь является вывод о том, что так понимаемый ориентализм (и ориенталистика вообще), следовательно, способны сказать больше о Западе, чем о Востоке, об исследователе — больше, чем о предмете исследования.

Критика ориентализма должна состоять в деконструкции отношения Я — Другой как традиционного кода этнографического текста или традиционной схемы антропологического события, ситуации. «Колонизирующий» научный дискурс ставит на место живого, динамичного культурного субъекта статич ный, лишенный внутренней динамики объект, точнее, «замораживает» его, заставляет застыть в процедурах научного исследования. Адекватным выраже нием нового понимания антропологического события, ситуации могла бы слу жить стратегия, исходящая из сложной конструкции взаимного сочетания ко дов Я — Я и Другой — Другой, что-то типа Я : Другой — Я : Другой, соответ ственно с обязательным фрагментом Я как Другой (Я : Другой), уравнивающая в политических и гносеологических правах обе части эвристической оппози ции традиционной науки (субъект и объект).

Код нового дискурса не представляет собой оппозицию, его структура 96 Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Том 1. № сложнее: внутреннее раздвоение проходит не по центру, а по всем элементам, обеспечивая и реализуя рефлексивность как принцип дискурса. Соотношение этого и других конструктивных или формообразующих элементов нового дис курса — отдельный вопрос, остающийся открытым, как и сам вопрос о новом дискурсе — не столько по причинам эвристической сложности, сколько по причинам исторического характера: мета-дискурс формируется не произволь ными интеллектуальными усилиями, а стихией социокультурной жизни. Если мы рассчитываем на то, что отмеченные элементы новаций представляют со бой свидетельства реальных мета-культурных сдвигов, а не простые умствен ные забавы профессионалов, мы не можем ожидать полной и ясной картины трансформаций до того, как эти трансформации произойдут: нельзя анализи ровать то, чего еще нет. Максимум, на что можно надеяться — это на нашу способность не игнорировать изменения и реагировать на них. Можно счи тать, что реальный вклад постмодернистских антропологов в развитие своей дисциплины состоял хотя бы в этом скромном предприятии: выраженном не столько пафосом революционного отрицания традиций, сколько ответственно стью внимательного реагирования на процессы в области маргинального.

В результате таких преобразований традиционная антропология как этног рафия Другого трансформируется в новую антропологию как одновременно и этнографию Себя (Я), что, вероятно, даже важнее, чем только возможность адекватной этнографии Другого. Белый человек, традиционно делавший ант ропологию Других, нуждается в антропологии самого себя, делать которую в традиционном плане может только новый Я, превращающий его в Другого, либо он сам, занимая ту же позицию. Рефлексивная стратегия дает возмож ность создать исследовательскую ситуацию, где «Я» Белого человека превра щается в Другого, становясь другим (иным) за счет проявления в опыте другой (т. е. принадлежащей Другому) культуры. Рефлексивная стратегия открывает одну (возможно, одну из немногих) перспективу антропологии «первого» мира — мира белого человека. Ее смысл может быть истолкован с точки зрения этой потенциально широкой исследовательской перспективы.

Этнографический текст, преобразованный в соответствии с принципом рефлексивности, в очередной раз возвращает нас к проблеме репрезентации в антропологии и заставляет посмотреть на эту проблему по-новому.

В свое время, а именно, в период разработки интерпретативного направле ния, «понимающий» крен в методологии привел к утверждению представления о том, что воспроизведение «точки зрения туземца» является конечной целью антропологического исследования, что, в свою очередь, заставило в этногра фическом тексте видеть собственно средство репрезентации чужой культуры.

Утвердилось мнение, что назначение этнографического текста состоит в том, чтобы представлять реальность исследуемой культуры в наиболее адекватной, близкой к этой реальности форме. Такое понимание антропологами смысла своей профессиональной деятельности, а следовательно, и назначения антро пологии, уже говорило о реальной трансформации в научной ориентации дис циплины. В момент развития критической методологии репрезентация рас сматривалась как базовая эвристическая конструкция антропологии. Чем не посредственнее репрезентация и более несомненна репрезентативность текста — тем ближе текст к идеалу этнографии. Таким образом, сама антропология П. Рубел., М. Чегринец. Исследовательские стратегии... преобразовывалась в этнографию. Проблема репрезентации становилась од ной из ее центральных эвристических проблем.

Можно сказать, что требование стопроцентной репрезентативности этног рафического текста могло значительно обострить методологические проблемы антропологии: логически оно ведет к необходимости исключения голоса авто ра или Я-позиции из ее эвристической конструкции. Но тем самым собственно репрезентация разрушается, превращаясь в самопрезентацию Другого. В этот момент антропология как наука, исходящая из нормальной для традиционной науки субъектно-объектной эвристической модели (фиксируемой в понятии репрезентации) и взирающая на Другого как на свой объект, прекращает су ществование, превращаясь в трибуну «других голосов» или площадь, на кото рой они получают возможность быть услышанными. Вместо науки или пусть даже искусства антропологии мы имеем, в этом случае, просто дополнитель ный плацдарм Другой культуры на территории своей собственной.

Это «просто» на самом деле не связано с примитивным стремлением к упрощению ситуации — скорее, наоборот. Столь радикальное «превращение»

антропологии отнюдь не является предприятием невольным или скрытым от сознания критического направления: за ним стоят продуманная концепция и идеологическая стратегия, опирающиеся на философскую и социально-исто рическую критику культуры модерна. В контексте этого концептуального пла на «превращение» антропологии связано с общими глобально-историческими изменениями в мире. С развитием процесса глобализации современный мир становится универсальным, а это означает, что «экзотическое» — категория, служащая эстетическим прикрытием, эвфемизмом Другого, «инаковости», — на самом деле перестает быть «чужим». Это возможно потому, что в целом культура постмодерна строится по принципу «сделанности», изменяемости, неопределенности. Универсализм эпохи постмодерна предполагает не унифи кацию, не исчезновение «экзотического», что было характерно для универса лизма эпохи модерна, но его гармоническую интеграцию в глобальное целое культуры, в которой принцип социальной и культурной определенности боль ше не доминирует. Интегрируясь в глобальное целое, «экзотическое» получает в нем свою особую и необходимую для этого нового целого функциональную роль «альтернативного». Присутствие альтернативных культурных форм и со здает эффект неопределенности.

Конструкция Я—Другой присуща «колонизирующему» сознанию модерна, наряду с такими конструкциями, как иерархия, доминирование, присвоение, отчуждение, отношения силы. Все они — предмет власти и риторики, а не суть дела [см. на эту тему: 26, р. 14]. Эта конструкция ломается, поскольку и может быть сломана, являясь с самого начала эвристической иллюзией, реальное при менение которой не ведет к ожидаемым результатам. Задача эмансипации или «деколонизации» сознания, связанная с элиминацией подобных конструкций, теоретически поставлена теорией постмодерна. Практически эта задача реша ется антропологией, способной осуществлять прямую репрезентацию «других голосов», ставших теперь полноправными представителями глобального сооб щества постмодерна.

Говоря о трансформациях в предмете и методе антропологии, вызванных развитием нового критического подхода, нужно отметить, что отношение к 98 Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Том 1. № проблеме репрезентации в антропологическом тексте является важнейшим пунктом расхождений между традиционной и новой антропологией. Показа тельно, что Гирц, который, если и не начал сам, то своими новациями подгото вил почву для развития последующей радикальной критики, полагал, что ант ропологический текст строится как интерпретация: рассмотрение факта в рам ках определенной семантической системы, за которым следует переход в другой, а затем и последующие смысловые планы. Эти процедуры создают тело «плот ного» описания и семантическую перспективу интерпретации. Интерпретация служит средством постижения и одновременно формой репрезентации чужой культуры, поскольку она реконструирует для нас «точку зрения туземца». В 1970-е годы Гирц начал критику объясняющих (структуралистских, этнонауч ных) стратегий именно с точки зрения неудовлетворенности той степенью реп резентативности материала, которую они обеспечивали. В этой критике он отстаивал «точку зрения туземца», т.е. адекватную репрезентацию действи тельности изучаемой культуры в качестве конечной цели антропологии. Одна ко при этом Гирц отнюдь не имел в виду, что в соответствии с этой конечной целью антропологии придется превратиться в средство непосредственного са мовыражения «туземца» или непосредственной самопрезентации Другого.

Подчеркивая близость некоторых сторон интерпретации литературному твор честву, этнографического текста — беллетристике, Гирц решал задачи прояс нения и разработки технологий и процедур этого, если и не вполне научного, но все же репрезентирующего средства антропологии.

Делая вслед за интерпретативной антропологией шаг в разоблачении прин ципиальной нерепрезентативности (или, точнее, само-репрезентативности) традиционного антропологического текста, антропологи критического (пост модернистского) направления приходили, в отличие от Гирца, к необходимос ти радикального отказа от самого приема описания чужой культуры как Дру гой. Исходным пунктом для них служил своего рода стоический минимализм профессиональных претензий на возможности репрезентации как Другого, так и научной истины. Устранение кода Я — Другой из эвристической конструк ции антропологии и замена его более сложной конструкцией сопровождались усложнением концепции репрезентации у одних авторов, логически последо вательным снятием самой проблемы и задачи репрезентации — у других.

Один из вариантов решения этого вопроса дает методология эвристичес кого примитивизма (или минимализма), которая по-своему приближает антро пологию к реальной, неискаженной культурной действительности и состоит в максимально возможном исключении Я-позиции и высвобождении «голоса»

Другого в антропологическом тексте и описании — т.е. собственно в этногра фии. Эта позиция закрепляется в формулировке «Другие Голоса» и в принци пиальном предпочтении термина «этнографии» (во множественном числе) тер мину «антропология», что означает ориентацию на такие параметры текста, как непосредственность и сиюминутность репрезентации, «микроскопичность»

поля зрения, заменяющие традиционные параметры научности. С этим связа ны и трансформации в структуре антропологического знания: с этого момента становится ненужным, чтобы антропология «открывала» и анализировала (или конструировала) удаленные от поверхности и скрытые в «глубине» явления структуры, модели, паттерны, семантические планы и т.п. Вообще становятся П. Рубел., М. Чегринец. Исследовательские стратегии...

ненужными и даже представляются вредными задачи етического или анализи рующего подхода, нарушающие внутреннюю природу культурного явления, травмирующие его «нежную» субстанцию. Задачи антропологии разворачива ются в емическом плане культурной действительности: важна не полнота эт нографического описания, объясняющая модель или глубина семантической перспективы интерпретации — важно, чтобы антропология точно и правильно представляла изучаемую культуру, служила средством выражения ее. Здесь «правильно» означает не «верно», а «непосредственно»;

«точно» — не «полно и в деталях», а как бы в «живом» виде.

В связи с этим новые детали культурной жизни, прежде не подвергавшие ся антропологическому анализу, попадают в поле зрения и внимания антропо логов. Это такие детали, как, например, вкус или запах [27, р. 336 — 352], с помощью которых авторы новых этнографических текстов пытаются прибли зиться к ускользающему и нефиксируемому плану непосредственного куль турного опыта. Непосредственное соприкосновение с чужой культурой воз можно и происходит именно в этом поверхностном слое. Ведь важна не струк турная значимость или семантическая содержательность детали, а ее репрезентативность — способность донести до нас целостность чужого куль турного опыта. В этом смысле, прежде маргинальные детали культурной дей ствительности, такие, как вкус, запах или звук и их конструкции, возможно, могут служить лучшим проводником в опыте чужой культуры, лучшим каналом ее репрезентации. (Можно сравнить это движение к фиксации деталей непос редственного опыта с тем, как Гирц, отделяя понятия «близкие опыту»

(experience-near concepts) от понятий «отдаленных от опыта» (experience-distant concepts), объяснял значение первых и вторых в антропологическом исследо вании) [28, р. 57 — 59]. Использование таких деталей должно придать антропо логии более эвокативную, индуцирующую форму, пробуждающую и побужда ющую к работе воображение как автора, так и читателя антропологического текста. С этой же целью некоторые антропологи, особенно те, кто занимается устной традицией и ритуалом американских индейцев, например, предпочита ют обращаться к поэзии, а не к прозе для того, чтобы более точно передать (выразить) эмоциональное состояние изучаемых обществ и более адекватно представить их культуру.

Подобные варианты решения проблемы репрезентативности антропологи ческого текста можно квалифицировать как примитивистские, в том смысле, что они нацелены на непосредственное, технически не опосредованное вос произведение опыта других культур. Естественно, что предельным, идеальным вариантом такого рода текста может служить уже не столько этнография, сколь ко биография (life story) или, что еще лучше, автобиография. Так, в форме автобиографии женщины по имени Ниса написана, например, книга Марджо ри Шостак о бушменском племени кунг [29], при том, что данное исследование опиралось на абсолютно достаточную, с традиционной точки зрения, эмпири ческую базу и опыт включенного наблюдения: Шостак в течение двадцати ме сяцев жила среди кунг, изучая их язык и участвуя во всех сторонах жизни племени.

Исследовательская стратегия, выраженная формулой «другие голоса», на против, дает нам усложненный вариант концепции репрезентации. С точки 100 Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Том 1. № зрения этой стратегии, прежние традиционные этнографии были поставлены под сомнение на том основании, что в них получал звучание только голос авто ра, полевого исследователя, и значительно реже — голоса информантов. Голо са женщин, а также представителей каких-либо иных групп, помимо бигменов, вождей и шаманов, служивших обычно главными информантами, были слыш ны в этих этнографиях очень редко. Теперь этнографии должны были стать поливокальными или полифоничными, воплощающими в себе голоса, идеи и мнения множества людей, входящих в состав группы. (Безусловно, помимо прочего в этом отражается ориентация на более внимательное отношение к гендерным ролям, а также интересы феминистской антропологии.) Обсужде ние этого вопроса в антропологической литературе, как правило, опирается на привлечение идей Михаила Бахтина*, без ссылок на имя которого не обходится ни один из пишущих на эту тему авторов. Одним из лучших примеров поливо кального текста может служить книга Р. Прайса об исторических представле ниях афро-американцев, построенная как собрание разрозненных рассказов информантов, которому автор сознательно не стремился придать отшлифован ную собственным монологом форму: книга, полная пустот, указывающая своей формой на невозможность полного знания о чужой культуре и демонстрирую щая путь, ведущий к частичному знанию о ней [30;

31].

Подобное решение проблемы репрезентации трансформирует традицион ные представления об авторстве этнографического текста — еще одном фан томе научного дискурса, — превращая бывших информантов в законных соав торов или вообще устраняя понятие авторства. В этот момент проблема репре зентации снимается с повестки дня, превращаясь в ограниченную и унизительную для обеих сторон задачу, в старый хлам, затрудняющий путь живого культурного процесса, захватывающего и территорию антропологи ческой дисциплины. Новый этнографический текст становится многомерным, всегда открытым и незавершенным, он сам превращается в культурный арте факт и процесс: многосторонний, полностью не фиксируемый, внутренне ди намичный и уже имеющий продолжение в тот момент, когда мы поставили точку.

Литература 1. Tambiah S. J. Animals are good to think about and good to prohibit // Ethnology. 1969. Vol. 8.

2. Rubel P. G., Rosman A. Your own pigs you may not eat. Chicago, 1978.

3. Leach E. Anthropological aspects of language: animal categories and verbal abuse // New directions in the study of language. Cambridge, Mass, 1964.

4. Geertz C. The interpretation of cultures. New York, 1973.

5. Carrithers M. Is anthropology art or science? // Current anthropology. 1990. Vol. 31.

6. Rubel P., Rosman A. Ethnography — science or fiction? // Abstracts of the 94-th Annual meeting of American Anthropological Association. Arlington, Virg., 1995.

* Используются, в основном, издания: Volosinov V.N. Marxism and the philosophy of language.

Cambridge, Mass., 1986;

Bakhtin M. Discourse in the novel // The dialogical imagination. Austin, Tex., 1981. P. 259 — 442. Мы не касаемся здесь известного вопроса об авторстве «спорных текстов»

Бахтина. Историю и библиографию этого вопроса см. в: Васильев Н.А. В.Н. Волошинов. Биографи ческий очерк // Волошинов В. Философия и социология гуманитарных наук. СПб., 1995. С. 16 — 21.

П. Рубел., М. Чегринец. Исследовательские стратегии... 7. Sahlins М. Islands of history. Chicago, 1985.

8. Comaroff J., Comaroff J.L. Of revelation and revolution: Christianity, colonialism and consciousness in South Africa. Vol. 1. Chicago, 1991.

9. Comaroff J., Comaroff J.L. Christianity and colonialism in South Africa // American ethnologist.

1986. Vol. 13.

10. Clifford J. Introduction: partial truths // Writing culture: the poetics and politics of ethnography.

Berkeley, L.A.;

London, 1986.

11. Stocking G. Observers observed: Essays on Ethnographic Fieldwork. Vol. 1 of History of anthropology. Madison, Wis., 1983.

12. Marcus G. Afterword // Writing culture: the poetics and politics of ethnography. Berkeley, L.A.;

London, 1986.

13.. Tedlock B. From participant observation to the observation of participation: the emergence of narrative ethnography // J. of anthropological research. 1991. Vol. 47 (1).

14. Bowen E. S. Return to laughter. New York, 1954.

15. Maybury-Lewis D. The savage and the innocent. Cleveland, 1965.

16. Briggs J. Never in anger. Cambridge, 1970.

17. Dumont J.-P. The headman and I. Austin, 1978.

18. Rabinow P. Reflections on fieldwork in Morocco. Berkeley, L.A., 1977.

19. Tedlock B. The beautiful and the dangerous: dialogues with the Zuni. Penguin books, 1992.

20. Clifford J. Person and myth: Maurice Leenhardt in the Melanesian World. Berkeley, L.A., 1982.

21. Geertz C. Works and lives. Stanford, 1988.

22. Malinowski B. A diary in the strict sense of the term. New York, 1967.

23. Geertz C. From the native's point of view // Geertz C. Local knowledge. New York, 1983.

24. Burling R. Cognition and componential analysis: God's truth or hocus pocus // American anthropologist. 1964. Vol. 66 (1).

25. Said E. Orientalism. New York, 1978.

26. Clifford J. The predicament of culture. Cambridge, Mass.;

London, 1988.

27. Stoller P., Olkes Ch. Bad sauce, good ethnography // Cultural anthropology. 1986. Vol. 1 (3).

28. Geertz C. Local knowledge. New York, 1983.

29. Shostak M. Nisa: the life and words of a Kung woman. Cambridge, Mass., 1981.

30. Price R. First-Time: the historical vision of an afro-american people. Baltimore, 1983.

31. Walker J. Lakota society. Lincoln, Nebr., 1982.

Исследование осуществлено с использованием гранта, предоставленного АСПРЯЛ/АК СЕАС, на основе финансовой поддержки со стороны Информационного агентства Соединен ных Штатов. Ни одна из этих организаций не несет ответственности за изложенные в публи кации взгляды.



 

Похожие работы:





 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.