авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


О. В. Зырянов. О задачах познания Тютчева 129

ЮБИЛЕЙ ФЕДОРА ИВАНОВИЧА ТЮТЧЕВА. POST FACTUM

Публикуются материалы докладов и выступлений, прозвучавших на заседании

университетского научного семинара «Русская идея» (О. В. Зырянов, В. И. Копа­

лов) и собрании литературной гостиной УрГУ (Г. К. Щенников, Е. К. Созина,

В. В. Химич, Ю. И. Новоженов) и посвященных 200-летию поэта.

О. В. Зырянов О ЗАДАЧАХ ПОЗНАНИЯ ТЮТЧЕВА Юбилей поэта (200 лет со дня рождения) - удачный повод задуматься над феноменом Тютчева и местом его творческого наследия в русской культуре.

Только юбилейные размышления подобного рода не следует рассматривать как очередные славословия в адрес гениального русского поэта-лирика. Они актуализируют в первую очередь настоятельную попытку ревизии уже име­ ющихся интерпретаций тютчевского творчества и постановку новых задач его познания, исходящих из потребностей современной культуры и контек­ ста «большого времени» (термин М. М. Бахтина).

Наверное, самая важнейшая проблема, которую задает поэзия Тютчева, это проблема э с т е т и ч е с к о г о в о с п р и я т и я. По точному выражению самого поэта, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Пости­ жение же творческого наследия Тютчева в очень большой степени осложня­ ется следующим обстоятельством: «Талант его, по самому свойству своему, не обращен к толпе и не от нее ждет отзыва и одобрения;

для того, чтобы вполне оценить г. Тютчева, надо самому читателю быть одаренным некото­ рою тонкостию понимания, некоторой гибкостию мысли, не остававшейся слишком долго праздной. Фиалка своим запахом не разит на двадцать шагов кругом: надо приблизиться к ней, чтобы почувствовать его благовоние» [Тур­ генев, 1981, 106]. Именно с такой фиалкой, не разящей чрезмерно кругом сво­ им запахом, но тем не менее радующей взгляд и вкус самого взыскательного знатока и любителя изящного, можно было бы сравнить лирическую поэзию Тютчева. Элитарность лирического рода искусства, помноженная на высо­ чайшую культуру духовных мыслей и чувств, что, собственно говоря, и пред­ ставляет тютчевская поэзия (в этой связи напомним известную фетовскую оценку книги стихов поэта: «Здесь духа мощного господство, / Здесь утон­ © О. В. Зырянов, ФИЛОЛОГИЯ. Ю билей Тютчева ченной жизни цвет»), задает поистине не простую работу для ума и сердца современного читателя.

Проблема восприятия поэзии Тютчева осложняется тем, что не сводится лишь к сугубо субъективной компетенции реципиента, к области индивиду­ ального читательского вкуса. Наверное, самый важный и до сих пор одно­ значно не решенный вопрос науки о Тютчеве - это оценка и с т и н н о г о м а с ш т а б а его творческой деятельности. Так, в привычном общественном сознании Тютчев до сих пор остается неким поэтом-любомудром, «тихим»

проникновенным лириком, представителем направления «чистого искусст­ ва». Но Тютчев как политический поэт и оригинальный мыслитель, дипло­ мат и патриот, европеец и панславист, ставящий в своем творчестве (в том числе и публицистическом) важнейшие для своего времени историософские проблемы, - еще одна грань духовной личности художника, которой ни в коем случае не следует пренебрегать.

Необходимо помнить, что менее всего Тютчев может быть «уличен» в квасном патриотизме и служении государственному заказу (обвинения по­ добного рода в адрес поэта находим в некоторых интервью И. А. Бродско­ го). Утопические представления о России как великой православно-христи­ анской державе, образующие своего рода «поэтическое мифотворчество»

(В. В. Кожинов), соседствовали у Тютчева с резко-критическим отношением к государственной политике, в частности к внешнеполитическому курсу цар­ ского правительства, о чем свидетельствуют достаточно смелые афористи­ ческие суждения поэта: «...Власть в России на деле безбожна...»;

«В России канцелярии и казармы. Все движется вокруг кнута и чина»;

«Русская история до Петра Великого сплошная панихида, а после Петра Великого - одно уго­ ловное дело»;

«Это война кретинов с негодяями» (о Крымской войне).

В специальном исследовании Ефима Курганова «Тютчев-мыслитель» про­ водится вполне обоснованное сравнение русского поэта с древнегреческим философом Сократом - именно по линии богатой культуры устного выступ­ ления: «Можно сказать, что Тютчев был Сократом, скрещенным с пифией.

... Кажется, древние греки лучше бы поняли истинные масштабы и пред­ назначение Тютчева» [Курганов, 1999, 196]. Спору нет: оживление устного стиля Тютчева-мыслителя во многом объясняется его предубеждением на счет письменной культуры вообще, аттестуемой им не иначе как «второе грехопа­ дение злосчастного разума». Но при этом нельзя забывать такой существен­ ной стороны творческого наследия Тютчева, как его переписка (к ближайшим родственникам, друзьям и политическим деятелям), насчитывающая более тысячи страниц и, к сожалению, до сих пор не изданная в полном объеме.

Вот только несколько извлечений из писем Тютчева, по-особому резони­ рующих в современной политической ситуации. « Р а з л о ж е н и е повсюду.

Мы двигаемся к пропасти не от излишней пылкости, а просто по нерадению.

В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достиг­ ли таких пределов, что этого нельзя постичь, не убедившись воочию» [Тют­ чев, 1980, 220]. «Все зависит от того, как славяне понимают и чувствуют свои отношения к России. В самом деле, если они - а к этому весьма склонны неко­ О. В. Зырянов. О задачах познания Тютчева торые из них, - если они видят в России лишь силу - дружескую, союзную, вспомогательную, но, так сказать, внешнюю, то ничего не сделано и мы да­ леки от цели. А цель эта будет достигнута лишь тогда, когда они искренно поймут, что составляют одно с Россией, когда почувствуют, что связаны с нею той зависимостью, той органической общностью, которые соединяют между собой все составные части единого целого, действительно живого»

[Тютчев, 1980, 216-217]. Не менее актуально прочитывается и следующее за­ мечание поэта-мыслителя о том, какие «негодяи» и «выродки» управляют Россией: «Есть одно несомненное обстоятельство, но до сих пор оно еще не­ достаточно исследовано... Оно заключается в том, что паразитические эле­ менты органически присущи святой Руси... Это нечто такое в организме, что существует за его счет, но при этом живет своей собственной жизнью, логи­ ческой, последовательной и, так сказать, нормальной в своем пагубно разру­ шительном действии» [Лит. наследство, 1988, 334\.

Однако обратимся к философской лирике поэта. Чтобы определить под­ линное «лицо» тютчевской поэзии, необходимо прежде всего уяснить про­ блему ее г е н е а л о г и и, или, иначе, происхождения индивидуальной твор­ ческой манеры художника. И по этому вопросу академической наукой о Тют­ чеве было высказано несколько гипотез, заслуживающих самого пристально­ го внимания (наметим лишь наиболее важную и существенную линию изуче­ ния данного вопроса - имена таких исследователей, как Л. В. Пумпянский, Ю. Н. Тынянов, Б. М. Козырев, В. В. Кожинов, Г. Гачев, В. Н. Топоров и др.).

Исходной посылкой в решении проблемы поэтической генеалогии Тют­ чева является тот непреложный факт, что поэт на четыре с половиной года младше Пушкина и на этом основании примыкает к иной литературной гене­ рации - так называемым любомудрам (С. Раич, Д. В. Веневитинов, В. Ф. Одо­ евский, С. П. Шевырев, А. С. Хомяков и др.)- Начало его поэтической дея­ тельности приходится на рубеж 1820-1830-х гг. - это и есть тот исторический контекст, который позволяет по достоинству оценить феномен Тютчева. Со­ гласно точке зрения Ю. Н. Тынянова, Тютчев - поэт-архаист, воспринявший традицию одической поэзии Державина и скрестивший ее с мелодической линией Жуковского, причем все это в обход корифею Пушкину [см.: Тыня­ нов, 1977, 38-51]. Данная концепция получает серьезное подкрепление у В. В. Кожинова, который попытается радикально развести две основные «школы» в развитии русской поэзии — пушкинскую и тютчевскую [см. об этом: Кожинов, 1982, 3-19].

Заметим, что в русской классической литературе давно обозначилось де­ ление на два направления: в прозе - пушкинское и гоголевское, в лирической поэзии - пушкинское и тютчевское (по другой версии: пушкинское и лермон­ товское). О сущности этого деления еще в начале прошлого века очень точно высказался Н. В. Недоброво: «Тютчев, как это ясно видно, в сильнейшей мере особенен от Пушкина. Он не пошел по дневному небу Пушкина, где в сиянии этого лучезарного солнца потонуло и не столько звезд и где бы он только белел, “как облак тощий”. Тютчев пошел по своему ночному небу и засиял на нем полным мистическим месяцем. И как для нашей земли месяц, после 132 ФИЛОЛОГИЯ. Ю билей Тютчева солнца, является вторым светилом, так и Тютчев имеет все основания почи­ таться для нас вторым, после Пушкина, русским поэтом» [Недоброво, 2000, 309].

Известны и более смелые попытки не только обособить поэзию Тютчева от пушкинского направления, но и вообще вывести ее за рамки националь­ ной культурной традиции. Известно, что долгое пребывание Тютчева за гра­ ницей (дипломатическая миссия в Мюнхене - этих «германских Афинах») и сближение с культурой европейского романтизма (личное знакомство с Шел­ лингом и Г. Гейне) наложили неизгладимый отпечаток на всю лирику поэта.

Это и дает основание некоторым исследователям, например, В. И. Топорову, считать Тютчева «немецким романтиком, писавшим по-русски» [Топоров, 1990, 54]. Однако данное заключение даже в отношении к лирическому твор­ честву поэта 1830-х гг. не может быть принято без существенных оговорок.

Выражение исконно славянского взгляда на мир (например, решительное предпочтение природных стихий света и воды), запечатление в стихах «иде­ ального состава русского человека» [Гачев, 1988, 174-349], или, как убеди­ тельно покажет Б. М. Козырев, почти бессознательное схождение с мифоло­ гическими представлениями древнегреческих философов милетской школы (Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена) [см.: Козырев, 1988, 97-112] - все это поражает в поэзии Тютчева заграничного периода ничуть не меньше, чем близость к немецкой поэзии и философии.

Более того, долговременное пребывание поэта за границей, предполага­ ющее также и длительные отпуска на родину (соответственно в 1825, 1830 и 1837 гг.), не мешало ему откликаться на важнейшие события русской обще­ ственной жизни: например, на восстание декабристов (стихотворение «14-ое декабря 1825») или на трагические обстоятельства гибели Пушкина («29-ое января 1837»). В последнем стихотворении Тютчевым закладываются осно­ вы национального мифа о великом русском поэте - народном мессии: «Тебя ж, как первую любовь, / России сердце не забудет!..»). Заклеймив убийцу по­ эта именем «цареубийцы», Тютчев недаром возводит убиенного Поэта в ранг национальной святыни: «И сею кровью благородной / Ты жажду чести уто­ лил - / И осененный опочил / Хоругвью горести народной» [Тютчев, 1965, 55]1. Оценка роли и места Пушкина в русской культуре определена у Тютчева духовно-религиозными основаниями народной правды.

С именем Пушкина в творческой биографии Тютчева связан еще один примечательный факт. В третьем и четвертом томах пушкинского журнала «Современник» за 1836 год состоялась публикация 24 стихотворений Тютче­ ва под общим заглавием «Стихотворения, присланные из Германии» (загла­ вие циклу, предположительно, дано самим редактором - Пушкиным). Дан­ ная подборка, уже включающая в своем составе такие общепризнанные ли­ рические шедевры, как «Цицерон», «Фонтан», «Я помню время золотое...», «Silentium!», «О чем ты воешь, ветр ночной?», «Душа моя - Элизиум теней...», 1 Далее в тексте статьи все стихотворные цитаты из Тютчева приводятся по первому тому данного издания с указанием лишь ссылки на страницу в квадратных скобках.

О. В. Зырянов. О задачах познания Тютчева знаменовала для России рождение нового величайшего поэта, создателя не­ превзойденных образцов оригинальной философской лирики.

Действительно, Тютчев прежде всего поэт-философ, и созданная им ли­ рика - философская. Можно даже сказать, что Тютчев явил в своем творче­ стве эталон философской лирики. Но что стоит за этой констатацией? Обе составляющие приведенной формулы (и поэт, и философ) представляются в ней одинаково важными: пожалуй, именно в Тютчеве (равно как и в Пушки­ не) полнее и глубже всего сказалась «натура античная в отношении к художе­ ству» (А. С. Хомяков). В свое время Л. Я. Гинзбург предложила отнести фи­ лософскую лирику Тютчева даже не к поэзии мысли, а к «поэзии смыслов», чья отличительная черта - затрудненное восприятие «непривычного и мно­ гозначного (символического) слова, которое возбуждает колеблющиеся при­ знаки и конструирует образы, не поддающиеся единственно верному истол­ кованию» [Гинзбург, 1982, 226]. Мысль чувствующая и чувство размышляю­ щее - вот эталон истинной «поэзии смыслов», которой в полной мере соот­ ветствует философская лирика Тютчева.

Таким образом, отмеченная нами разновидность философской лирики меньше всего напоминает дискурсивную поэзию, или рифмованный катехи­ зис. Так называемая поэзия смыслов - не что иное, как индивидуальная по­ этическая мифология. И говорить о ее вторичности, т. е. производности от каких-либо философских учений, будь то философия Шеллинга, Шопенгауэ­ ра, Паскаля или полумифологические созерцания древейших милетцев, со­ вершенно бессмысленно. Примечательно в этом отношении высказывание Ф. Шеллинга из его же «Эстетики»: «Однако эта мифология (мифология по­ этов нового времени. - О. 3.) все же обязательно будет творчески созданной и не может быть составлена по указке определенных идей философии, ведь в этом случае было бы невозможно дать ей самостоятельную поэтическую жизнь» [Шеллинг, 1966, 149].

В качестве подтверждения высказанной мысли обратимся к известному стихотворению Тютчева «О чем ты воешь, ветр ночной?..» Конкретным по­ водом к его написанию могла стать и совершенно банальная бытовая ситуа­ ция - завывание ночного ветра в печной трубе. Но глубинный смысл этого поэтического создания, конечно же, не покрывается наличным биографичес­ ким и автопсихологическим материалом: для Тютчева как поэта-мыслителя прежде всего характерно стремление, оттолкнувшись от конкретной психо­ логической ситуации, выйти в область родовой сущности человека, его мета­ психологии. Поэтому в указанном стихотворении разворачивается, по сути, один из самых ярких и вдохновенных космологических и антропософских мифов - величайшее в истории человечества откровение о родовой природе человека:

О, страшных песен сих не пой Про древний хаос, про родимый!

Как жадно мир души ночной Внимает повести любимой!

Из смертной рвется он груди, 134 ФИЛОЛОГИЯ. Ю билей Тютчева Он с беспредельным жаждет слиться!..

О, бурь заснувших не буди Под ними хаос шевелится!.. [57].

В контексте современной антропологической ситуации особенно важно отметить, что философская лирика Тютчева запечатлела прежде всего «глу­ бокий нравственный разлад между природою и человеком» [Недоброво, 2000, 301], о чем свидетельствуют такие стихотворения, как «Сижу задумчив и один...», «Певучесть есть в морских волнах...», «Природа - сфинкс. И тем она верней...», «От жизни той, что бушевала здесь...».

Причина этого разлада, по Тютчеву, заключается в том, что «мыслящий тростник», или «сей злак земной», человек наделен развитым самосознани­ ем, способностью к рефлексии, чувством нравственной свободы, что проти­ вопоставляет его стихийной природе, которая и «знать не знает о былом».

Но, с точки зрения Тютчева, драматичны не только отношения человека и природы. Принципиальный разлад во внутреннем мире личности (стихотво­ рение «Silentium!») диктуется уже неустранимыми противоречиями как в об­ ласти объективной, родовой природы творчества (между автором и читате­ лем), так и в субъективной сфере художественного выражения (между смыс­ лом и языком):

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи, Питайся ими - и молчи [46].

Призыв к молчанию - выстраданная позиция художника, по сути един­ ственная форма, адекватная внутреннему содержанию личности, снимающая неизбывные противоречия и контроверзы «диалога» сознаний.

Проблема человека разрабатывается Тютчевым сразу же в двух ключах: с точки зрения природного универсума, в свете идеала «очарованного стран­ ника», которому «отверста вся земля», который «видит все и славит Бога»

(стихотворения «Странник», «Лебедь», «Цицерон»), и одновременно с точки зрения внутренней противоречивости, драматизма индивидуального бытия («Безумие», «Сижу задумчив и один...»). Второй путь философствования выводил поэта к критике пантеизма, в которой, по словам немецкого фило­ софа Шеллинга, «идет речь вообще не о том, что Бог есть все (уклониться от признания этого трудно и при обычном понимании его свойств), а о том, что вещи суть ничто, что эта система уничтожает всякую индивидуальность»

[Шеллинг, 1989, 94]. В определении пантеизма Тютчев очень рано усматри­ вает некоторую двусмысленность: универсально-природный план «жизни божеско-всемирной» контрастирует с осознанием конечности человеческого существования, - в силу этого его представление о личности уже не уклады­ вается в традиционные рамки пантеистической философии, а заключает в себе О. В. Зырянов. О задачах познания Тютчева драматическое опровержение самих основ системы пантеизма. По удивитель­ но точному замечанию В. А. Грехнева, «именно о неповторимость личности у Тютчева разбивается идея пантеистического бессмертия» [Грехнев, 1973, 487].

Зафиксированное нами явление актуализирует важнейшую методологи­ ческую проблему современного тютчеведения - уяснение ц е л о с т н о с т и художественного мира поэта. Не случайно категория «поэтический мир» по­ лучила постоянную прописку в исследованиях тютчевского творчества. Так, в академическом литературоведении предложены различные версии целост­ ной природы поэтического мира Тютчева. В качестве своеобразного интег­ ратора такого рода целостности исследователи предлагают рассматривать то «образ мыслителя» (В. В. Кожинов), то эмоционально-эстетическую мно­ гоплановость картины мира (Б. Я. Бухштаб), то бинарную оппозицию цен­ ностей (Ю. М. Лотман), то инвариантный сюжет, играющий роль основного мифа тютчевской поэзии (Ю. И. Левин). Стремление доискаться онтологи­ ческих оснований художественной целостности вполне органично для вос­ приятия лирики Тютчева как некоей индивидуальной поэтической мифоло­ гии. Своеобразие ее заключается в следующем: если философские системы относятся к «поверхностному» уровню человеческого сознания и вполне ис­ черпываются дискурсивной практикой, то основные догматы, определяющие персональную мифологию поэта, залегают значительно глубже и принадле­ жат семиотике культуры и исторической психологии [Лотман, 1993, 153]. На этом основании выглядят вполне закономерными сближения тютчевской поэзии не только с мифологическими интуициями древнейших философов милетской школы, но также и с аксиоматическими установками новейшей онтологии М. Хайдеггера [см.: Созина, 2001]. При этом примечательно, что рефлексы родовой мифологии (например, античной космогонии и натурфи­ лософии или славянской картины мира) не отменяют у Тютчева ярко выра­ женных черт персональной мифологической системы.

Самое глубокое проникновение в онтологию поэтического мира Тютче­ ва, с нашей точки зрения, демонстрирует Ю. И. Левин. Он не просто конста­ тирует в тютчевской поэзии наличие ведущих структурно-семантических оп­ позиций или эмоционально-эстетических комплексов типа «бытие - небы­ тие» (Ю. М. Лотман) или «блаженный» - «мертвый» - «бурный» миры (Б. Я.

Бухштаб), но и устанавливает ситуационную динамику их развертывания в конкретных текстах поэта, прочерчивая тем самым единый «инвариантный сюжет» его творчества. В самом общем виде данный инвариант, или «мета­ сюжет», может быть сведен к следующему: в поэтической онтологии Тютче­ ва как бы сосуществуют два мира, условно говоря, земной и трансцендент­ ный, и соответственно два состояния лирического субъекта - состояние зем­ ной тщеты и состояние блаженства или благодати;

между этими онтологи­ ческими мирами и субъектными состояниями обнаруживаются и взаимные переходы - прежде всего путь «вознесения» и прямо противоположный ему процесс «нисхождения». Таким образом, процесс «преображения» тварного состояния субъекта, нередко идущий с использованием мистических моти­ вов сна и очарования, и последующее за ним отпадение рефлектирующего ФИЛОЛОГИЯ. Ю билей Тютчева героя от благодати как раз и составляют инвариантную ситуацию тютчевс­ кой поэзии. Фундаментальной основой поэтического мира Тютчева высту­ пает в таком случае проблема спасения, находящая свое подтверждение в аксиологической системе христианского миросозерцания [Левин, 1990, 144].

Однако сложность и известная проблематичность интерпретации описан­ ного выше сюжетного инварианта лирики Тютчева в свете христианской си­ стемы ценностей обусловливаются, с нашей точки зрения, двумя важнейши­ ми факторами: во-первых, близостью данного сюжетного инварианта к дру­ гим религиозно-мифологическим системам (например, буддизму или антич­ ной мифологии) и, во-вторых, существенной эволюцией проблемно-содер­ жательного комплекса поэтического мира Тютчева. Обозначенные факторы, будучи взаимосвязанными, не могут рассматриваться в отрыве друг от дру­ га. Но, пожалуй, целесообразнее начать интерпретацию поэтического мира Тютчева с учетом именно второго фактора - художественной эволюции.

Считаясь вполне обоснованно «поэтом системы», философским лириком, сводящим свое поэтическое миросозерцание в некую законченную целост­ ность, Тютчев в то же время предстает и ярко выраженным «поэтом пути», серьезно эволюционирующим лириком. Так, проблему эволюции тютчевс­ кой поэзии с особенной остротой поставил Б. М. Козырев в уже цитируемых нами «Письмах о Тютчеве». В общих чертах смысл этой эволюции исследо­ ватель выразил следующей формулой: от языческого натурализма - к крити­ ке пантеизма и христианскому экзистенциализму. В этом плане важно заме­ тить, что кардинальное обновление духовно-психологического опыта, ощу­ тимо сказавшееся в лирике Тютчева на рубеже 1840-1850-х гг., симптоматич­ но совпало с началом мучительной любви поэта к Е. А. Денисьевой.

Онтология поэтического мира - это своего рода «смысловая матрица»

[Исупов, 1983, 29], выступающая по отношению к конкретным текстам поэта как некая инвариантная модель текстопорождения. Применительно к онто­ логии поэтического мира следует говорить об особой «матрице души» по­ эта, которую составляет свойственная только данному автору «специфичес­ кая интуиция», или «общая примитивно-биологически-интуитивная установ­ ка сознания на бытие» [Лосев, 1991, 90].

В контексте наших размышлений об онтологических основах поэтичес­ кого мира Тютчева особенно важно подчеркнуть, что инвариантная схема тютчевского метасюжета изначально (пусть, может быть, и в имплицитном виде) содержит существеннейшие моменты х р и с т и а н с к о й а н т р о п о ­ л о г и и. Это ощутимо проявляется уже в самом раннем стихотворении Тют­ чева «Проблеск» (1825), которым К. В. Пигарев открывает первый том ис­ тинно художественных созданий поэта в серии «Литературные памятники»

(ср.: «Ты скажешь: ангельская лира / Грустит, в пыли, по небесах!», «Как верим верою живою...», «И не дано ничтожной пыли / Дышать Божественным огнем»

[I, Я Ю]. Примечательно также, что само фиксирование в сюжете «Проблес­ ка» именно неудачной попытки «преображения» личности свидетельствует о принципиальной т щ е т н о с т и человеческих усилий (самый яркий пример тому в лирике 1830-х гг. - символико-аллегорическое стихотворение «Фон­ О. В. Зырянов. О задачах познания Тютчева тан», доводящее идею «Проблеска» до пластически выраженной эмблематич ности;

параллельно ему в поздней лирике выступает стихотворение «Е. Н. Ан­ ненковой»). Концепт «тщета», согласно словарю В. Даля включающий сис­ тему таких значений, как «суетность, суета сует, все мирское, земное, плотс­ кое, временное, бренное, праховое, преходящее», в противоположность «веч­ ному, духовному» [Даль, 1990, 446], точнее всего выражает «тварное» состоя­ ние лирического субъекта на исходной черте рассматриваемого инвариант­ ного сюжета. Но в ценностно-символической структуре поэтического мира Тютчева ощущению земной «тщеты» как именно безблагодатной сферы, даже при условии героических претензий субъективного идеализма (ср. стихотво­ рение «Безумие»), противостоит иной эмоционально-эстетический полюс состояние блаженства или благодати.

Заметим, что фиксируемые нами «проблески» христианского мироощу­ щения в лирике Тютчева заграничного периода (1830-е гг.) еще достаточно редки и потому теряются «в общем хоре» нигилистических признаний буд­ дийского толка (ср.: «Дай вкусить уничтоженья, / С миром дремлющим сме­ шай!») или откровенно пантеистических заявлений («Нет, моего к тебе при страстья / Я скрыть не в силах, мать-Земля!», «День, земнородных оживле­ нье... / Друг человеков и богов!» и т. д.). Но даже в ориентированных прежде всего на модель пантеистической натурфилософии стихах поэта 1830-х гг.

(«Лебедь», «Странник», «Цицерон») «блаженное» состояние лирического субъекта, причастного хотя на миг «жизни божеско-всемирной», связывает­ ся у Тютчева с восприятием некоей «благодати», понимаемой отнюдь не толь­ ко в значении «обилие, избыток, довольство», но и в смысле «наитие свыше», «помощь, ниспосланная свыше, к исполнению воли Божьей» [Даль, 1990, 92].

Тютчев кардинально пересматривает привычную для поэтической традиции XVIII - начала XIX в. семантику «блаженства», не ограничивая ее лишь од­ ним устойчивым значением «покой на лоне природы» [Орлов, 1983, 14].

Особенно выразителен христианский «подтекст» мотива благодати в «мо­ литвенной» лирике поэта второй половины 1850-х гг. (стихотворения «Так, в жизни есть мгновения...», «В часы, когда бывает...», «Успокоение»). В ред­ кие мгновения «земного самозабвения» лирический герой Тютчева оказыва­ ется способен обрести состояние внутренней гармонии, преодолев - хотя бы на время - принципиальную раздвоенность человеческой природы. Но, в от­ личие от лермонтовских молитв («В минуту жизни трудную...», «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою...», «Есть речи - значенье...»), предполагающих в обязательном порядке «трансцендирую щ ий личность творческий акт»

(С. Н. Бройтман), достигаемое преображение личности у Тютчева не предус­ матривает никакого волевого усилия со стороны его лирического героя, а становится лишь в исключительную зависимость от мистической «сообщи­ тельности» мира души с природным универсумом. В поэтическом мире Тют­ чева «благодать, как и рок, стоит над человеком» [Пицкель, 1986, 97], благо­ дать не задействует человека - оттого она и Божья.

Проблема «преображения», или «спасения», составляющая инвариантный сюжет тютчевской поэзии, удивительным образом смыкается с инвариант­ ФИЛОЛОГИЯ. Ю билей Тютчева ной ситуацией в лирике Пушкина, смысл которой традиционно усматрива­ ется именно в «благостном примирении с жизнью через в н у т р е н н е е п р е ­ о б р а ж е н и е (разрядка наша. - О. 3.) личности, преображающее мир и да­ ющее ощутить его божественность» [Франк, 1990, 450]. О своеобразной «эсте­ тике преображения» применительно к лирике Пушкина проницательно пишет В. С. Непомнящий: согласно законам этой эстетики лирический герой Пушки­ на, «переживая в стихотворении некую духовную коллизию...“выходит” из текста иным, чем “входил” в него» [Непомнящий, 1999, 38-39]. Как показывает современное исследование С. Н. Бройтмана, инвариантной ситуацией в лири­ ке Пушкина «является пересечение субъектной границы между “я” и “другим”, причем этим “другим” может быть и реальный другой человек, и сам “я”, ставший “другим” (героем) по отношению к себе» [Бройтман, 2002, 48]. Если в инвариантном сюжете Пушкина актуализируется прежде всего субъектная граница (грань между «я» и «другим», по С. Н. Бройтману, или между «нату­ ральным я » и «идеальным л», согласно В. С. Непомнящему), то у Тютчева акцент делается именно на драматическом статусе самого «двойного бытия», на проблеме о н т о л о г и ч е с к о й г р а н и ц ы «двух миров» (в этом плане поэзию Тютчева, говоря его же словами, можно вполне обоснованно при­ знать «жилицей двух миров»).

В плане намечаемого нами типологического схождения с Пушкиным важ­ но отметить принципиальное значение для поэтического мира Тютчева темы ч е л о в е ч е с к и х с т р а с т е й. Как известно, для Пушкина в понимании «страстного» начала важнее всего его преобразовательный потенциал, вос­ принимаемый как основа и возможность грядущего возрождения личности.

Об этом точно сказал Вл. В. Гиппиус: «Глубина его [Пушкина] человеческой греховности была в чувственности и, поскольку эта чувственность была чув­ ственностью страдающей, она была страстностью христианского богоощу щения» [Гиппиус, 1915, 10]. Тютчев в этом плане, казалось бы, ближе к Бора­ тынскому с его откровенным античным фатализмом. Не случайно Тютчев акцентирует внимание именно на трагической сущности страстей, их убий­ ственной и «буйной слепоте» (стихотворения «О, как убийственно мы лю­ бим...», «Предопределение», «Не говори: меня он, как и прежде, любит...», «Близнецы», «Она сидела на полу...», «Две силы есть - две роковые силы...»).

Фаталистическая природа страсти явно перевешивает у Тютчева - в проти­ воположность пушкинской концепции христианского провиденциализма.

Показательно, что в поэтическом мире Тютчева страсти придан исклю­ чительно сверхличный, космический характер. Страсть, как и благодать, стоит над человеком. По сути, она является субститутом Рока. Так, отделенные поначалу четкой границей, а в онтологическом отношении - «недоступной чертой», тютчевские миры - «блаженный» и «роковой» (стихотворение «Из края в край, из града в град...») - парадоксальным образом сопрягаются, особенно показательно в «Последней любви» (ср.: «Ты и блаженство и безна­ дежность»). Также симптоматично, что любовная лирика Тютчева совершен­ но исключает мотив ревности. Единственное употребление этого слова «Я на тебя гляжу с досадою ревнивой» (из стихотворения «О, не тревожь меня уко О. В. Зырянов. О задачах познания Тютчева рой справедливой!») актуализирует непривычную систему значений, а имен­ но «зависть, досаду на больший успех другого» [Даль, 1990, 55].

Однако тютчевская концепция страсти, равно как и весь поэтический мир художника, претерпевает известную эволюцию: как мы уже отмечали, на ру­ беже 1840-1850-х гг. «центр тяжести» в лирике поэта уже непоправимо сме­ щается из универсума блаженной природы в мир христиански страдающей души. В позднем творчестве Тютчева по контрасту с изнемогающей полно­ той чувств, «избытком упоенья», ранее столь привлекательным, предпочте­ ние начинает отдаваться именно «улыбке умиленья измученной души» (сти­ хотворение «Сияет солнце, воды блещут...»). В контексте Денисьевского цикла получает оформление иная, поистине христианская, концепция страсти, пред­ полагающая признание искупительной силы страдания и смиренного пре­ клонения перед подвигом стяжания мученического венца (стихотворения «Пошли, Господь, Свою отраду...», «Не раз ты слышала признанье...», «О вещая душа моя!», «При посылке Нового Завета», «Когда на то нет Божьего согласья...», «Есть и в моем страдальческом застое...», «Накануне годовщи­ ны 4 августа 1864 г.»). Поздние элегии Тютчева (особенно после смерти Е. А.

Денисьевой) отмечены высоким строем христианского спиритуализма.

Таким образом, прослеженная нами эволюция художественного мира Тютчева, коренное изменение самого «вектора» духовного развития личнос­ ти поэта со всей убедительностью заставляют говорить об органической свя­ зи его поэтической онтологии и христианской системы ценностей. Смеем надеяться, что для современных читателей это приоткрывает глубоко сокро­ венный и поучительный смысл «духовных разговоров» русской классичес­ кой поэзии.

Бройтман С. Н. Проблема инвариантной ситуации в лирике Пушкина // Бройтман С. Н.

Тайная поэтика Пушкина. Тверь, 2002.

Гачев Г. О национальной образности русской поэзии (45 натурфилософских романсов на стихи Тютчева) // Гачев Г. Национальные образы мира. М., 1988. С. 174-349.

Гинзбург Л. Я. Опыт философской лирики // Гинзбург Л. Я. О старом и новом. Л., 1982.

Гиппиус В л. В. Пушкин и христианство. Пг., 1915.

Грехнев В. А. Время в композиции стихотворений Тютчева // Изв. АН СССР. Сер. лит и яз. 1973. Т. 32, № 6.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. 1. М., 1990.

Исупов К. Г. Онтологические парадоксы Ф. И. Тютчева («Сон на море») // Типологичес­ кие категории в анализе литературного произведения как целого. Кемерово, 1983.

Кожинов В. В. О тютчевской плеяде поэтов // Поэты тютчевской плеяды. М., 1982. С. 3-19.

Козырев Б. М. Письма о Тютчеве. Из третьего письма // Литературное наследство. Федор Иванович Тютчев. Т. 97, кн. 1. М., 1988. С. 97-112.

Курганов Е. Тютчев-мыслитель // Звезда. 1999. № 6.

Левин Ю. И. Инвариантный сюжет лирики Тютчева // Тютчевский сборник: Статьи о жизни и творчестве Ф. И. Тютчева / Под общ. ред. Ю. М. Лотмана. Таллин, 1990.

Литературное наследство. Федор Иванович Тютчев. Т. 97, кн. 1. М., 1988.

Лосев А. Ф. Диалектика мифа // Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991.

Лотман Ю. М. Поэтический мир Тютчева // Лотман Ю. М. Избр. ст.: В 3 т. Т. 3. Таллин, 1993.

ФИЛОЛОГИЯ. Ю билей Тютчева Недоброво 77. В. О Тютчеве // Вопр. литературы. 2000. № 6.

Непомнящий В. С. Феномен Пушкина как научная проблема: Дне. [в форме науч. докл.]...

докт. филол. наук. М., 1999.

Орлов 77. А. Счастье и блаженство в поэзии XVIII - начала XIX века // Рус. речь. 1983.

№ 5.

Пицкелъ Ф. 77. Тютчев-диалектик: (О своеобразии поэзии Ф. И. Тютчева) // Рус. литера­ тура. 1986. № 2.

Созина Е. К. Поэтический дискурс Ф. И. Тютчева // Эволюция форм художественного сознания в русской литературе: феноменологические принципы литературоведческого иссле­ дования. Сб. ст. Екатеринбург, 2001.

Топоров В. 77. Заметки о поэзии Тютчева: (Еще раз о связях с немецким романтизмом и шеллингианством) // Тютчевский сб.: Ст. о жизни и творчестве Ф. И. Тютчева / Под общ. ред.

Ю. М. Лотмана. Таллин, 1990.

Тургенев 77. С. Несколько слов о стихотворениях Ф. И. Тютчева // Тургенев И. С. Ст. и воспоминания. М., 1981. С. 106.

Тынянов Ю. 77. Вопрос о Тютчеве // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино.

М., 1977.

Тютчев Ф. 77. Лирика: В 2 т. Т. 1. М., 1965.

Тютчев Ф. 77. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1980.

Франк C. JI. О задачах познания Пушкина // Пушкин в русской философской критике, конец XIX - первая половина XX в. М., 1990.

Шеллинг Ф. В. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1989.

Ш еллинг Ф. Философия искусства. М., 1966.

В. И. Копалов Ф. И. ТЮТЧЕВ - ДИПЛОМАТ И МЫСЛИТЕЛЬ Велико, знать, о Русь, твое значенье!

Мужайся, стой, крепись и одолей!

Ф. 77. Тютчев В год 200-летия со дня рождения Тютчева открыт памятник поэту. В Мюн­ хене... В городе, где начиналась и проходила на протяжении почти двадцати лет его дипломатическая деятельность. Умеем ли мы, его соотечественники, чтить, ценить и воздавать должное великому русскому поэту, дипломату и мыслителю, который явился наиболее проницательным выразителем нашей национальной духовной субстанции...

Тютчев - великий русский поэт, это неоспоримая истина. Однако по роду своей деятельности он на протяжении полувека был связан с дипломатичес­ кой службой и внешней политикой России. Многие русские писатели этого времени были всецело связаны с литературной деятельностью. У Тютчева основное поприще - дипломатия. И нередко свое поэтическое дарование он использовал в политических целях. Видный исследователь творчества Тют­ чева В. В. Кожинов говорил о «прикладном характере» целого ряда стихотво­ © В. И. Копалов,

 














 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.