авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ

Б.М. Фирсов

ИСТОРИЯ И СОЦИОЛОГИЯ: СТЕНЫ

И МОСТЫ*

В статье развиваются идеи недавно опубликованной книги автора, посвящен-

ной истории советской социологии 1950–1980-х гг. и, в частности, рассмат-

ривается мир соотношений социологического и исторического познания как двух

ведущих способов освоения реальности. Констатируется, что историзм отече ственной социологии и социологизм исторической науки и по сей день оставляют желать много лучшего, что является не только результатом политического кон троля и идеологического давления «сверху» (принудительная амнезия), но и след ствием избегания столкновений с прошлым «снизу» (сознательная амнезия) в со ветскую эпоху. Автор рассматривает внешние и внутренние факторы, порож давшие беспамятство социальных наук, утверждая, что преодоление этого опасного феномена значило бы привитие гражданам России умения соизмерять масштабы истории страны и истории их повседневной жизни. Статья намечает несколько путей (мостов) в направлении развития органических связей социоло гии и истории.

Вместо предисловия Поставлю вопрос: «В каких: отношениях находятся социологическое и истори ческое познание как два весьма важных способа освоения реальности?» До после днего времени они подчинялись одной из теорем Лобачевского, который утверж дал, что параллельные линии пересекаются, но точка их пересечения находится в бесконечности. Говоря о российской социологии, скажу, что ее историзм и по сей * Доклад на конференции ««История и социальные науки в России» (Будапешт, 10–11 октября 2002 г.).

** См. рецензию Здравомысловой Е.А. «О книге Б.М. Фирсова "История советской социологии 1950–1980-х годов"» в этом номере.

Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Том VI. № день оставляет желать много лучшего. Подозреваю, что и социологизм российской исторической науки не вызовет серьезных восторгов у профессионалов-экспертов.

События последних 15 лет открыли возможности для преодоления одного из самых серьезных заболеваний российских (до недавнего времени — советских) обществен ных наук. Диагноз этого заболевания — беспамятство (амнезия). Оно было не толь ко результатом всякого рода политических репрессий и идеологического давления «сверху» (принудительная амнезия), но и следствием преднамеренного избега ния столкновений с прошлым «снизу» (сознательная амнезия).

Вирусы социального беспамятства поражали не только науку и ее представите лей, но и массы рядовых жителей страны. Мои детские и юношеские годы прошли под властью этих запретов на знание дореволюционного прошлого страны. Жизнь для меня и моих сверстников должна была начинаться только с картин ослепитель ного будущего, где настоящее было лишь оптимистической прелюдией к нему, а прошлое как бы отсутствовало. Писатель Б. Васильев, родившийся в 1924 г., на помнил недавно, что первые десять лет после революции история в школах практи чески не преподавалась. Впрочем, и сейчас она обитает, по его выражению, на зад ворках школьных программ, подпитываясь мифами вроде классовой борьбы как вечного двигателя прогресса человечества.

В перестроечную пору мне пришлось наблюдать попытки сознательно отменить всякое прошлое за ненадобностью. «Мы должны стать нормальной страной» — это требование представлялось вполне обоснованным. Но устремление к «нормаль ности» происходило без опоры на опыт предшествующих исторических периодов и эпох. Еще важнее (но об этом стали говорить только сейчас, после того как улег лись перестроечные страсти), что под влиянием эйфории гласности мало кто обра щал внимания на болезненность крутой ломки ментального стереотипа огромного народа. В итоге уже через 2–3 года после отставки Гайдара и начала резкого тор можения реформ большинство участников всероссийских опросов общественного мнения (до 60 % опрошенных) полагало, что сама по себе советская система не так уж и плоха (негодными были правители, да и то не все) [1, с. 24].

А вот что показывали российские исследования в преддверии наступившего тысячелетия. На либеральные ценности ориентированы примерно 10–15 % рос сийского населения. На умеренный, просвещенно-патриотический прагматизм, вбирающий в себя и традиционные русские ценности, и западные ценности либе рального толка, ориентируются 40–45 % россиян [2, с. 157–158]. Сторонники асоциального индивидуализма не превышают 10–15 % среди всего населения. Для того чтобы получить 100 %, придется добавить около 30% населения с ностальги ей по многим правилам советской жизни (плановая экономика, забота государства, коллективистские установки). Итог этого коктейля из ценностей — ментальная гибридность, заблудившаяся в лабиринтах советского прошлого. Было бы трю измом повторять, сколь опасно беспамятство социальных наук. Преодолеть его значило привить людям умение соизмерять масштабы истории страны и истории повседневной жизни ее рядовых граждан.

Первая стена: культура как источник массовой амнезии Согласно энциклопедическим определениям, амнезией считается отсутствие воспоминаний или неполные воспоминания о событиях и переживаниях опреде Фирсов Б.М. История и социология: стены и мосты ленного периода. Корни принудительной массовой амнезии восходят к Октябрю 1917 г. и внедрению большевиками государственных (искусственных) форм жизни на основе «воспитания масс». В период левых культурных экспериментов ранее существовавшие виды жизнедеятельности рекомендовалось предать забвению.

Западная цивилизация, если и не отрицалась, то находилась под подозрением. В любом случае возможность следования ее вызовам исключалась. Раннебольшеви стские ценности заметно доминировали до конца 1920-х г г., не имея официально разрешенной альтернативы [3, с. 70–77].

В несколько ходов (не станем их перечислять) все нити политического управле ния страной оказались в руках заново рождавшейся бюрократии, которая имела далеко идущие, утопические планы. Один из них — переплавка дееспособного на селения, прежде всего молодых поколений, в человеческий материал нового типа, пригодный для создания социалистической экономики и социалистического обще ства. В этой связи нам не кажется случайным, что еще до того, как аппарат насиль ственного внедрения коммунистической идеологии обрел черты законченности, объектом коммунистических экспериментов стали основные институты социали зации — школа, семья, церковь. Их разрушение, а затем радикальная трансфигу рация связывались с гарантиями освобождения людей от влияния буржуазных тра диций и культуры прошлого. Начали со школы, введя контроль над политической благонадежностью учителей, методами и содержанием обучения. Но, как писал один немецкий историк (R. Fulop-Miller) в 1927 г., посетив до этого нашу страну, «боль шевики организовали народное образование так, что никто не мог выйти за преде лы официально разрешенного уровня знаний и образования, дабы не возникла для пролетарского государства опасность приобретения гражданами лишнего объема знаний, что превратило бы их в "подрывной элемент"» [4, с. 230–231].

Общество не могло длительное время сохранять состояние принудительного и хрупкого консенсуса на базе воинствующего революционного аскетизма и предан ности делу всемирного пролетариата. Начались вынужденные переговоры с про шлым — встраивание в раннебольшевистские ценности элементов традиционных ориентаций и культурной жизни дореволюционных образованных классов [5, p. 349 371]. В числе первых были «амальгамированы» элементы культуры старого наи вного монархизма: в обиход вошли знаменитые термины «отец и учитель», «вождь», «руководитель», «хозяин». Затем последовала мифологизация и прославление Ленина, далее началось внедрение ценностей подчинения власти, норм дисципли ны во всем. Ввели также старую символику иерархии — погоны, мундиры и проч.

Еще один элемент — восстановление в правах державного смысла понятий «роди на», «великая Русь», исторических фигур, включая царей и князей (Петр Первый и Александр Невский). Примечателен такой способ гармонизации новых советских ценностей с традиционной ментальностью, как интенсивное повторное обращение к фольклору. В художественной литературе стали увереннее обозначаться положи тельные персонажи, которые, в свою очередь, содействовали развитию культуры народа на символическом и аксиологическом уровнях. Затем началась кампания под лозунгом — страна должна знать своих героев [6, p. 26, 36–37].

Многие российские и зарубежные авторы все изменения, имевшие место в совет ской действительности 1930-х г г., склонны приписывать Сталину, который всегда в подобных случаях выступает воплощением политического и всякого иного могу Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Том VI. № щества. Но кажется, что в рассматриваемом периоде действовал: «параллелограмм сил». Инициатива провозглашения терпимости к некоторым из старых норм, воз врата к элементам образа жизни дореволюционных образованных слоев во многом исходила от некоторых групп советской элиты, искавших пути мягкой замены тота литарного режима на жесткую, но все же авторитарную модель управления обще ством. На это серьезно влияли «обстановка завершения революции, поиски новой легитимации советской власти, усталость от марксоидных схем, спрос на популя ризацию старого знания, адаптированного к новому поколению, жажда развлече ний» [7, л. 2].

В культуре власть усмотрела дозируемый ею ресурс, который накапливается «наверху» (в среде образованных классов) и передается «вниз» для усвоения на родными массами, нуждающимися в обогащении и развитии своего культурного опыта. Собственно культурные различия в этот период считались объективно за данными и их предстояло ликвидировать путем просвещения советских людей, по вышения их культурности [8, с. 198–200]. Для этого и потребовались амальгами рованные культурные образцы, рекомендованные к всеобщему распространению и использованию. Наступил период насаждения «сверху» государственных эта лонов культурного знания и поведения.

Культура в амальгамированном варианте оставалась средством, она носила функциональный характер, обслуживая злободневные задачи социалистического строительства и прагматические нужды тогдашнего советского общества, про ходившего через определенную стадию своего идейного и политического развития «на закате революционной эры» [7, л. 1].

В послесталинский период к амальгаме общественно одобряемых ценностей были добавлены небольшие дозы либеральных идей, не противоречащих советс кой концепции мирного сосуществования. Эта концепция не допускала конверген ции различных социально-экономических систем (конверсия ценностей советской цивилизации исключалась, поскольку они априори обладали историческими пре имуществами перед ценностями буржуазного мира и, следовательно, олицетворя ли будущее государства и общества). Данный период (его можно было бы назвать — между традиционализмом и либерализмом) начался в хрущевскую эру и закон чился в середине 1980-х гг. К тому времени в недрах культуры послесталинского авторитарного общества выстроилась «нонконформистская» культура, носителя ми которой были представители диссидентского правозащитного движения и дру гие участники правового и культурного Сопротивления [9, с. 426]. Умеренное со циальное и культурное расслоение, характерное для 1950-х гг. и периода «отте пели», приобрело совсем иные масштабы в конце 1980-х гг.

Советская элита, включая значительную часть научной, лишь после августа 1991 г.

с громадным внутренним сопротивлением откажется от идеи удерживать массы в руках. Тем более о таком отказе не помышляли ее представители в 1930-е гг. и пос лесталинскую пору, испытывая едва ли пожизненные сомнения перед вечной дилеммой советской эпохи — быть или не быть «расширению возможного и сужению запретного». В итоге культура и социальные науки как ее органическая часть уступили свое наследственное место оруэлловскому «министерству правды».

Как следствие, большинство российских граждан и по сей день не имеют «под ру кой» категорий, подходящих для описания и осмысления общества, в котором они Фирсов Б.М. История и социология: стены и мосты живут: социально-культурные тексты, которые тиражируются в обществе властью, СМИ, средствами научного дискурса для большинства не специа листов остаются, по образному выражению российского лингвиста Р. Фрум киной, «семантически опустошенными» [10, с. 16, 34].

Вторая стена: амнезия «снизу» как следствие подчинения правилам игры Социологи (начну с них) создавали средства для «не возмущающего власть про тивостояния». Большое значение, например, придавалось языку правды, опираю щемуся на роль подтекста. «Стремление к переоценке ценностей востребовало умение до времени не говорить и не писать лишнего не только из опасения перед возможными служебными неприятностями, но, прежде всего, из-за невозможнос ти противостоять лжи в рамках существующего языка обществоведения. То, что написано, и то, что автор имел в виду, существенно различалось» [11, с. 15].

Сошлюсь на воспоминания И. Кона: «Почти в каждом из нас жил внушенный с детства страх. И даже в тех случаях, когда никто из близких не был репрессирован, устрашающие кампании против "врачей-убийц", "вейсманистов-морганистов", "безродных космополитов" или политические процессы типа так называемого "ле нинградского дела" оставляли неизгладимый след в душах». Ведь «когда у тебя на глазах избивают других, чувствуешь, прежде всего, собственную незащищенность, страх, что это может случиться с тобой» [11, с. 110–131]. Второй механизм — описанное Джорджем Оруэллом двоемыслие, когда человек может иметь по одно му и тому же вопросу два противоположных, но одинаково искренних мнения. Тот, кто жил целиком в мире официальных лозунгов и формул, был обречен на конф ликт с системой. Рано или поздно он должен был столкнуться с тем, что реальная жизнь протекает вовсе не по законам социалистического равенства и что мало кто принимает их всерьез. А тот, кто понимал, что сами эти принципы ложны, был об речен на молчание или сознательное лицемерие. «Если долго живешь по формуле "два пишем, три в уме", в конце концов, сам забываешь, что у тебя "в уме", и уже не можешь ответить на прямой вопрос не из страха, а от незнания» [11, с. 113].

Двойственность положения ученых, о которой идет речь, восходит к более об щим правилам социальной жизни советского общества — отношениям професси ональных элит и власти. Наиболее четко проблему амбивалентности социальных ролей интеллигенции поставил покойный российский историк М. Гефтер. Он про зорливо заметил, что интеллигенция была и продолжает оставаться до сего време ни ресурсом гонимых и резервом гонителей [12, с. 87–88]. Хотя в обыденном сознании те же отношения, скорее всего, выражались в терминах защиты от вла сти или, напротив, защиты (поддержки) власти. Опираясь на это, я предло жил несколько моделей профессионального поведения и политических позиций, характерных для советских обществоведов в конце 1960-х — начале 1970-х гг. [13, p. 133–148;

14, c. 110–142].

Одна из них может быть определена как индивидуальное существование в нише профессиональной деятельности. Некоторый запас жизненного оптимиз ма давал основания не страдать в условиях советского режима. Определенным ре сурсом выступала беспартийность и/или отстранение от сферы непосредственных партийных интересов. Чаще всего это связывалось с возможностью занятий «чис той» наукой. Здесь люди чувствовали себя относительно свободно. Другой вариант Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Том VI. № «разрешенной» свобода — преподавание в вузе (политическая свобода отсутство вала, но была свобода распоряжения временем).

Аполитичность и выработанная с годами склонность были средством избежать погружения в реальность и обойти табулированные стороны про шлого в процессе научной и педагогической деятельности. Люди с подобными установками оставались стопроцентными продуктами советской системы. Но их жизнь проходила без травм и сломов в отстраненном профессиональном мировоз зрении. Бегство от реальности спасало: оно служило почвой для «нетрагического варианта фатализма».

Название еще одной модели — коллективная иммунная зашита от влас ти на основе «игр по правилам». В этом случае нет открытого протеста или борьбы, но есть скрытое сопротивление попыткам идеологизации науки, профес сиональной деятельности. Поведение внутри замкнутого круга профессионалов не совпадает с официальным внешним поведением. Это давалось нелегко, требо вало определенной способности к «мимикрии», к колебаниям вместе с линией партии. Но выигрыш очевиден — сохраняется профессиональная среда. Соб ственно профессиональная деятельность в подобных условиях опиралась на пра вила безопасности. Одно из них состояло в поиске нейтральных или общественно одобряемых (часто конъюнктурных) тем. Если историк искал темы исследований, не возбуждающие повышенного общественного или официального внимания, то социолог занимался критикой буржуазной науки, поскольку без критики трудно было сообщить читателю некий объем положительного знания. Еще одно прави ло состояло в том, чтобы вопреки собственным убеждениям не выходить за «крас ные флажки» цензурных или идеологических запретов. «Коллективизм-конфор мизм и ранняя идеологическая индоктринация развращали нас с детства, офици альные нормы и стиль поведения воспринимались как нечто естественное, единственно возможное, интеллектуальные сомнения и нравственная рефлексия приходили, если приходили, много времени спустя... Действительно свобод ными становились только те, кто полностью, хотя бы внутренне порывал с систе мой, начиная жить по другой системе ценностей... но таких было немного»

[11, с. 113–114].

О том же пишет А. Каменский, возвращаясь к практикам поведения представи телей отечественной исторической науки в советскую пору [15, с. 4–12]. Удаление предмета исследований от официальных тем позволяло обойти рифы конъюнктур щины. В реальности историки делились на две части — одни лишь условно допус кали марксистскую схему, исполняя «ритуал»;

для других эта схема «составляла плоть и кровь». Хотя частокол цитат не препятствовал тому, чтобы разглядеть ор тодоксов и увидеть людей, стоящих ближе к «исторической правде». Свобода сво еобразно повлияла на сообщество — кто-то из «прогрессивных» превратился в почвенника, скроенного по современной моде, а кто-то, напротив, стал заядлым консерватором. Каменский добавляет, что «в целом отказ от марксистской пара дигмы для большинства историков, по крайней мере, на первый взгляд, прошел на удивление быстро и безболезненно... Что лишь служит подтверждением того, что для большинства это было не более чем проформой» [15, с. 6].

Но все же история продолжает оставаться идеологизированной сферой. Отре шились от старого мира далеко не все, кто об этом публично заявляет. «Подполь Фирсов Б.М. История и социология: стены и мосты ныв коммунистические парткомы действуют сегодня и на исторических факульте тах некоторых вузов» [15, с. 12]. Любопытны отдельные действия власти. Депута ты Думы крайне взволнованы тем, по каким учебникам учат детей в школе. Они осуждают все, что создано на деньги Сороса, и даже принимают соответствующие постановления. Однако эти документы обходят молчанием появление учебников под грифом Министерства образования и насыщенных, к примеру, откровенно на ционалистическим содержанием. Каменский приводит рассказ своего коллеги из старинного русского города, где на вступительном экзамене в пединституте замес титель губернатора «лично» следит, чтобы абитуриенты «правильно» трактовали образ Сталина.

Первый мост: историческая социология Редактор общероссийского журнала «Социс» Ж. Тощенко, открывая рубрику «Историческая социология» (спустя 24 года после выхода в свет первого номера в 1974 г. ), имел основания сказать две важные вещи. Конечно же, традиция отече ственной социологии состояла в тесной связи с историческим знанием, однако «дан ная отрасль» до последнего времени оставалась не конституированной в полной мере, плохо развитой. Проблема выглядит определенно и старой, и новой. Старой потому, что синтез исторического и социологического знания имел место de facto. Новой по тому, что фундаментальных работ, посвященных синтезу этих ветвей зна ния, в российской литературе практически нет [16, с. 3].

Исторической социологией принято называть дисциплину, которая связана с обращением социологов к прошлому с использованием соответствующих докумен тов и источников, но сохраняет при этом качественную специфику социологичес кого знания [17, с. 7–13]. Выйдя за предел национальных границ этой дисципли ны, нетрудно обнаружить, что глубокий и последовательный историзм отличал труды О. Конта, Г. Спенсера. На данные исторической науки опирались едва ли не все основные работы М. Вебера. Известный русский социолог М. Ковалевский, по свидетельству своих коллег, строил социологию «снизу», опираясь на фактичес кий материал, доставленный историей. Однако тот же М. Вебер, Г. Зиммель, Э. Дюркгейм, П. Сорокин, перевели социологические исследования в эмпиричес кое русло, изучая в первую очередь то, что поддавалось точному измерению, и не преднамеренно повлияли на резкое снижение внимания к историческому матери алу. В итоге в мировой социологической науке долгое время, вплоть до конца пер вой половины прошлого века, доминировали внеисторические, если не антиисторические, подходы: [17, с. 8]. К тому же и сами историки серьезно игнори ровали социологию. Не только в России, но и за рубежом их отношения были не безоблачными.

Но уже в середине прошлого века положение стало иным, традиционное карти рование поля социальных дисциплин изменилось, — что может быть продемонст рировано на историко-социологических работах по проблемам СССР, выполнен ных западными учеными. Работы советологов своими выводами подняли на новый уровень общетеоретические представления о социологических проблемах элит, бюрократии, политических систем, революции, модернизации и т. д. При этом па радигма взаимодействия наук на Западе устоялась, как и историческая социология в целом. Историки Запада начали осваивать новые для них области — семиотику, Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Том VI. № культурологию, социальную психологию, приступили к осмыслению роли и места наук об обществе в целом [17, с. 9–11].

Усилия российских ученых направлены, прежде всего, на стыковку («интер фейс») истории и социологии, которая, по свидетельству экспертов, перетекает в историю медленно, встречая серьезные препятствия и возражения со стороны мно гих историографов. Социологи также не спешат в области истории, считая свою науку более "позитивной", точной, экспериментальной» [18, с. 44].

Прогноз состоит в следующем. На Западе новое столетие может принести с со бой институционализацию «исторической социальной науки», в то время как на Востоке (Россия) будут тратить усилия на доказательство того, что социология не может не быть в своих наиболее существенных частях историей, поскольку все со циальные явления имеют прошлое, цвет которого несет не только настоящее, но и будущее [17, с. 12].

Мучительно осваивается западная традиция и историография. Последняя дол гое время делилась на прогрессивную (демократическую) и буржуазную (заведомо недружественную). Специалисты по истории зарубежных стран владели языками народов изучаемых стран, но для историка России знание иностранного языка мог ло считаться избыточным. Полемика сводилась к цитированию разоблачительных статей, в большинстве своем написанных на русском языке. К тому же и история страны могла считаться неподвластной уму иностранцев для глубокого понимания.

В сущности, нет нашей и не нашей науки, есть наука и не наука [15, с. 11]. К этому выводу А. Каменского я присоединяюсь.

Второй мост: социальная история и социологические исследования Уже из определения предметной области социальной истории (генезис личнос ти, демократической семьи, гражданского общества и правового государства) ста новится ясной связь, или, проще сказать, зависимость этой исторической субдис циплины и социологии. Ключевой вопрос здесь — тональность объяснения со ветского периода. Б. Миронов предлагает исходить из презумпции нормальности российского исторического процесса. Отсюда его идея клиотерапии [19, с. 16], синонимом которой является трезвое осознание достоинств и недостатков истории своего государства и общества. (История призвана в этом случае внушить людям исторический оптимизм, дать им духовное излечение — так определил ее задачи московский историк В. Согрин.) Формирование понимания прошлого и мифы, ко торые образуются при этом, не должны несправедливо унижать национальное дос тоинство [19, с. 15], лишать массовое сознание средств интерпретации прошлого, ориентиров на будущее.

Но здесь есть несколько проблем. Проблема первая — современная интер претация истории советского общества. Привычно пользуясь концепцией «тота литарного общества», которая была порождена условиями «холодной войны» и является изобретением западной социологии, искавшей способ наиболее точного представления своего главного идеологического противника в глазах мирового со общества, можно придти к достаточно одномерному представлению о советской системе [14, с. 152]. Последняя в таком случае представляет собой режим, опира ющийся на насилие (террор), которое охватывает все сферы его жизнедеятельнос ти (политическую и экономическую), прежде всего), а также на принудительную иде Фирсов Б.М. История и социология: стены и мосты ологическую индоктринацию. Подобный взгляд гипертрофирует роль советского государства и мало что оставляет за советским обществом [20, с. 323–327]. Пос леднее в этом случае состоит из «винтиков», лишенных каких бы то ни было субъек тных прав. Что до государства, то оно возвышается над индивидом, заполняя собой все клетки жизненного пространства, включая структуры повседневности. Обра щение к земным реалиям (речь идет об анализе разнообразия человеческих дей ствий, конкретных практик в условиях СССР) позволило дополнить представления о жестком, насаждаемом сверху социальном порядке более сложной, многомер ной, «диффузной» моделью. Согласно этой модели, внутри советской системы дей ствовали механизмы длительного и сложного согласования интересов общества и государства, их взаимного приспосабливания [20, с. 327].Такой взгляд позволяет включить в рассмотрение не только системы партийно-государственных запретов, всякого рода социальных табу, технологии подавления и репрессий, но и способы искусного обхода, использования и игнорирования запретов и ограничений, от крывавших перед членами общества различные возможности выживания. Их можно выделить в три группы.

1. В условиях, когда социальная группа не могла выступить в защиту своих чле нов и тем более объединиться для отстаивания общих интересов, рациональная стратегия выживания индивида и его приспособления к условиям советского соци ума стала осуществляться по правилу «каждый спасается в одиночку...» [21, с. 273 280]. Подчеркнем здесь еще раз, что у ординарного советского человека не было шансов для элементарного самосохранения без явной или мысленно допускаемой сделки с дьяволом — всемогущей властью. С другой стороны, и сам дьявол в дан ном случае не мог существовать, не совершая постоянных сделок с множеством рядовых людей, не признавая за ними права на обособленную (приватную, семей ную) сферу и права на самосохранение. «Взаимная снисходительность», проявляв шаяся в подобных бесчисленных случаях, как писали авторы исследования «Со ветский человек», проведенного ВЦИОМ в 1989 г., привела к формированию двой ных стандартов в обществе, точнее говоря, к двоемыслию. В итоге в той или иной мере все группы образованной элиты и отдельные ее представители «вынуждены были пройти через "сделку с дьяволом", стремясь к тому, чтобы сохранить себя, возможность работать и хранить культурное наследие» [22, с. 31–32].

2. Наряду с существованием двоемыслия, дожившего до нашего времени, объек тивно имело место осознание губительности двоемыслия. Данный факт со всей не избежностью приведет к тому, что уже в 1970-е гг. будут в открытой форме функ ционировать две культуры — разрешенная и не разрешенная. В любом случае это раздвоение ознаменует собой открытое сопротивление Человека.

3. Пристальный взгляд в прошлое позволяет отдельным исследователям зая вить более радикальную позицию, опровергая стереотипный взгляд, согласно ко торому советское общество было «сплошным Гулагом» или «сплошным сталиниз мом». В своем интервью газете «Комсомольская правда» Б. Грушин, автор книги «Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения» [23], сказал:

«Закончив первый том, я могу точно сказать, что наше общество было неоднород ным. Оно населялось не только homo soveticus, но и homo communisticus и homo sapiens. И это принципиально отличается от расхожей точки зрения, что все — "совки". Не все. Работая над вторым томом, я вижу, как одна из групп, homo Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Том VI. № communisticus, постепенно исчезает уже в эпоху Брежнева, потому что обещан ный коммунизм гикнулся, и все знают, что он не то что не за горами, а его вообще не существует, и уж во всяком случае, он невозможен в нашей стране. Кстати, "ше стидесятники" из той же породы, homo conmunisticus, как ни обидно. Зато возни кает совершенно очевидный конфликт между homo soveticus и homo sapiens. Чис ло последних увеличивается, и у них совершенно другая система ценностей [24].

Проблема вторая: качество социологической информации. Удалось ли социо логии в те годы вырваться за рамки господствовавших тогда идеологизированных моделей, которые представляли внешнему миру разукрашенный фасад и выдавали этот фасад за реальность? Партийно-государственная система отчаянно сопротив лялась самопознанию, а отсутствие объективных данных блокировало реалисти ческую политику [25, с. 86].

Социологи сумели найти выход из познавательного тупика, вызванного прину дительным навязыванием парадигмы идеологизированного исторического матери ализма. Концепция трехуровневой структуры социологического знания: общесо циологическая теория (исторический материализм) — частные социологические теории (теории среднего уровня, по Р. Мертону) — эмпирический базис (собствен но эмпирические исследования) — была хотя и вынужденным, но своевременным компромиссом [26, с. 11]. Ее главный разработчик В. Келле не так давно писал: «Я прекрасно понимал, что если теоретические исследования будут проводиться не на теоретической базе марксизма, то им развиваться не дадут, их задушат... Дос тупными мне средствами я пытался защитить и уберечь то новое, что появилось в нашей научной жизни. В данном случае — эмпирическую социологию, упоминание о которой незадолго до этого неизменно сопровождалось эпитетом "буржуазная".

И надо сказать, что тактика сработала: официоз принял эту точку зрения» [25, с. 87].

Путь к изучению «реальных проблем» был открыт.

Марксизм «отраслевых» социологий примечательным образом «совмещался»

со структурным функционализмом Т. Парсонса, который, как известно, утверждал идеи стабилизации общественной жизни. Пафос гомеостазиса был близким по духу представлениям об управляемости, планируемости, иллюзиями которых питалось сознание руководителей страны. Еще один серьезный прорыв к познанию социаль ной реальности произошел на базе широкого применения аппарата и языка сис темного анализа. В итоге, невзирая на спазмы и конвульсии советского политико идеологического контроля, дело двигалось вперед, постепенно раскрепощая соци ологию от «единственно правильного и всеобъемлющего» учения.

Однако в социологическом знании существует множество лакун. Например, относительно неразработанными применительно к условиям 1950–1980-х гг. ос тались вопросы, связанные с общественно-политической жизнью СССР и функ ционированием власти (ведь собственно политическая социология обязана своим рождением перестройке и гласности, как и социология массовых движений, откры вающих пути к демократизации общества). Система партийных и цензурных запре тов сказалась на изучении девиантного поведения — преступности, которую вплоть до середины 1980-х гг. считали пережитком капитализма, как, впрочем, и прости туции, которая считалась как бы не существующей. Концентрация на истории «партии-государства» шла в ущерб изучению истории народа и общества, поскольку социальные науки должны были отражать успехи страны, братских союзных рес публик, успехи в решении национального вопроса, победы мировой социалисти Фирсов Б.М. История и социология: стены и мосты ческой системы. Идеология намеренно сужала круг проблем, которые в реальнос ти составляют общее поле истории и социологии.

Третий мост: устная история как ресурс социального знания Тезис первый — общегражданский. Устная история с ее вниманием к конк ретному человеку и его личному историческому опыту как нельзя лучше отвечает потребности в диалоге поколений в начале двадцать первого века, вновь испыты вающего влияние быстрых социальных перемен в России. Поэтому деятельность Центра по изучению устной истории Европейского университета в Санкт-Петер бурге, поощряя складывание исторического самосознания, чувства общественной солидарности и личной ответственности, может быть особенно важна в контексте формирования гражданского общества, где каждый человек получает возможность быть услышанным.

Тезис второй — устная история как реакция на кризис современного со циального знания и его увлечение количественными методами. Сегодня внут реннее доверие к количественным методам сохраняется, однако качественные ме тоды кажутся более привлекательными. К тому же, как это не раз замечено в апо логиях качественных методов, количественные методы предлагают результаты:

измерений, выраженные на искусственных (формализованных) языках, а качествен ные методы — результаты наблюдений, записанных с помощью естественного язы ка. Отсюда одна часть социальных исследователей, пытаясь достичь убедительнос ти, стремится войти в жизненные миры индивидов, а другая часть старается обой тись без этого, считая себя прикрытой броней из чисел и потому неуязвимой. В итоге возникнет противостояние числа («позитивной науки») и естественного язы ка (актора). Кажется, что качественные методы ближе к дыханию жизни социума, к возможности понять его настроение, структуры и особенности повседневной дея тельности индивидов. Историческое время, которое лишало людей права на со мнения, уходит, наблюдаемая девальвация безошибочных конструкций реальнос ти, которые предлагают позитивисты, кажется явлением закономерным. Вот так с опозданием я восстановил для себя в правах доверие к понимающим социальным наукам. Меня не смущает, что за этим стоит размывание жанра социального мыш ления, подмеченное американским антропологом К. Гирцем. Сценарии иных обще ствоведческих работ, по его же наблюдению, используют законы театральной дра матургии, представляя жизнь социума как драму характеров и судеб в определен ных социальных обстоятельствах. Я бы счел полезными для науки эти сценарии, если они сближают исторический (социологический, культурно-антропологичес кий) дискурс с ментальностью широких кругов.

Тезис третий — возможный сценарий развития исследований устной ис тории. Перспективной кажется идея исследовательского проекта, построенного, в любом случае, на изучении актуальной российской (советской) темы с целью получения крупного научного результата. Интересы ЕУСПб к инициации и разра ботке такого проекта состоят в том, чтобы развить междисциплинарные подходы, межфакультетские связи, синтезировать образовательную и научную деятельность и, опираясь на взаимовыгодное международное сотрудничество в родственных об ластях социального и гуманитарного знания, повысить научный авторитет универ ситета в России и за рубежом.

Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Том VI. № В качестве одного из вариантов тематику проекта полезно связать с социальной историей российского (советского) общества, которая во многих смыслах и аспек тах остается «недоисследованной». Углубление процесса познания зависит от воз можности ввести в оборот новые или мало использованные источники исторически значимых сведений, запоздало получившие высокий рейтинг у историков. Один из таких источников — ныне здравствующие граждане России, представляющие са мые разнообразные слои населения, чей личный и коллективный опыт жизни ра нее в СССР, а теперь — в России может существенно дополнить уже известное обществоведам.

Особо следует сказать о представителях старших возрастных когорт, поколени ях людей, на долю которых выпало быть свидетелями и участниками грандиозных исторических трансформаций нашей страны. Их естественное старение затруд нило сбор достоверной индивидуализированной информации о восприятии эпохи 1930-х гг. Аналогичные трудности возникнут через несколько лет, например, при попытках новых исторических реконструкций периода Великой отечественной вой ны и т. д. То же можно сказать о сравнительно малоизученных 1950-х и 1960-х гг.

советской истории. Одним словом, было бы ошибкой оставить грядущие поколе ния обществоведов наедине с официальными источниками исторической информа ции и не обеспечить их надежными фондами информации неофициальной. Назовем ее экзистенциальной, отражающей особенности экзистенциального опыта жизни в советском обществе.

Известно, что после войны был осуществлен так называемый Гарвардский про ект — глубокие интервью с несколькими сотнями перемещенных лиц (бывших со ветских граждан) с целью получить достоверные сведения об особенностях жизни респондентов в довоенном Советском Союзе [27]. Не вдаюсь в подробности этого масштабного и по нашим временам проекта. Важнее сказать, что его авторы дос тигли поставленной цели и смогли приподнять завесу над многими «тайнами» со ветской жизни. Данные, собранные тогда, долгое время служили ресурсом для боль шого числа исследований. В частности, не так давно интервью Гарвардского проек та составили базу для книги Ш. Фицпатрик «Повседневный сталинизм» [28].

Возможность «римейка» Гарвардского проекта — в этом суть практического вопроса, поставленного временем. Не вызывает сомнения, что проект будет иметь статус joint venture. Объектом изучения станут российские граждане. Предмет ис следования (представления о каком периоде или о какой стороне жизни в СССР) — подлежит обсуждению. Но здесь могут получить приоритет мысли и чувства тех людей, которых более никогда не представится возможным интервьюировать в силу их возрастных и других особенностей. В кинематографе часто пользуются поняти ем «уходящая натура», когда хотят подчеркнуть, что состояние объекта часто вли яет на время съемок и может резко изменять съемочные планы. Это понятие акту ально и дли нас.

Вместо заключения Не так давно общество «мемориал» провело конкурс российских старшекласс ников под девизом «Человек в истории. Россия. ХХ век». Оценивая итоги этой ак ции, журнал «Неприкосновенный запас» писал: «Прошлое противоречиво, пото му что про него нужно много знать, чтобы разобраться, слишком уж оно разное. Из Фирсов Б.М. История и социология: стены и мосты ужасов про коллективизацию, блокаду, войну и репрессии получаются страшные сны, и в голове не укладывается, во-первых, как это люди всегда умели быть счас тливыми (да ведь не были же все несчастливы поголовно!);

как это мы живем себе и живем в такое вроде бы спокойное время (хотя очень старому человеку оно не в радость)» [29, с. 86]. Открытие будет не в академизме, а там, где сквозь необходи мые атрибуты исторического сочинения, будь оно написано профессионалом или рядовым гражданином, слагающим устную историю собственной жизни, будут вид ны эмоции автора, порожденные встречей с иным укладом мысли, с другой речевой стихией (будь то документ или интервью), с картинами быта и нравов, способными затронуть воображение [29, с. 87]. Именно такие интонации стимулируют форми рование исторического сознания общества, открывают путь к общим и частным проблемам дискурса, сопровождающего движение человека в отмеренном ему с о циальном и индивидуальном времени. Соглашусь с тем, что такого рода интонации стали аккомпанементом сравнительно недавно.

Литература 1. Гудков Л. Образованное общество в России: социологические подступы к теме // Неприкосновенный запас. 1999. № 1 (3).

2. Пантин В., Лапкин В. Ценностные ориентации россиян в 90-е годы // Pro & Contra.

1999. Т. 4. № 2.

3. Фирсов Б.М. Историческая динамика развития советской и постсоветской культур // Куда идет Россия?.. Трансформация социальной сферы и политика / Под общ. ред.

Т.И. Заславской. М.: Дело, 1998.

4. Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. История Советского Союза с 1917 года до наших дней в 3-х книгах. Книга 1. М.: Изд-во МИК, 1995.

5. Timasheff N. The Great Retreat: The growth and decline of communism in Russia. N.Y.:

E.P. Duton & Company, Inc., 1946.

6. Robin R. Stalinism and Popular Culture // The Culture of the Stalin Period / Ed. by H. Gunther. L.: MacMillan, 1988.

7. Кен О.Н. Между Цезарем и Чингисханом. «Наполеон» Е.В. Тарле как литературный памятник общественно-политической борьбы 1930-х годов. Рукопись. 1997.

8. Волков В.В. Концепция культурности, 1935-1938 годы: советская цивилизация и повседневность сталинского времени// Социологический журнал. 1996. №1-2.

9. Кондаков И.В. Введение в историю русской культуры. М.: Аспект Пресс, 1997.

10. Фрумкина Р. Внутри истории. Эссе, статьи, мемуарные очерки. М.: Новое литера турное обозрение, 2002.

11. Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах / Отв.

ред. и авт. предаст. Г.С. Батыгин. М.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999.

12. Гефтер М. Мир миров: российский зачин // Иное. Хрестоматия нового российского самосознания. Т. 3. М.: Аргус, 1995.

13. Firsov B. The Elite and the Power in Russia (Historical dynamics of relations) // Elites in Transition. Elite Research in Central and Eastern Europe / Best H., Becker U. (Ed.). Opladen:

Leske und Budrich, 1997.

14. Фирсов Б.М. История советской социологии 1950–1980-х годов: Курс лекций. СПб.:

Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2001.

15. Каменский А. Заметки об истории и историках // Неприкосновенный запас. 2000.

№ 3 (11).

16. Тощенко Ж.Т. Историческая память и социология // Социс. 1998. № 5.

Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Том VI. № 17. Романовский Н.В. Историческая социология: опыт ретроспективного анализа // Социс. 1998. № 5.

18. Иванов В.В. Введение в методологию социологии. К проблеме соотношения мето дологии и методики в социологии науки. Казань: Изд-во КФЭИ, 1997.

19. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.).

В двух томах. Т. 1. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999.

20. Волков В. Советская цивилизация как повседневная практика: возможности и пре делы трансформации / Куда идет Россия?.. Общее и особенное в современном развитии.

М.: Интерцентр, 1997.

21. Дилигенский Г.Г. Российские архетипы и современность / Куда идет Россия?.. Об щее и особенное в современном развитии. М.: Интерцентр, 1997.

22. Советский простой человек. Опыт социального портрета на рубеже 90-х / Отв. ред.

Ю.А. Левада. М.: Интерцентр, 1993.

23. Грушин Б.А. Четыре жизни в зеркале опросов общественного мнения. Очерки мас сового сознания россиян времен Хрущева, Брежнева, Горбачева и Ельцина в 4-х книгах, жизнь 1-я. Эпоха Хрущева. М.: Прогресс-Традиция, 2001.

24. Философ и социолог Борис Грушин. В России кипит неслыханный бульон // Комсо мольская правда. 2001. 19 февраля.

25. Беседа с В.Ж. Келле // Вопросы философии. 2001. № 6.

26. Социология в России / Под ред. В.А. Ядова. 2-е изд., перераб. и дополн. М.: Изд-во института социологии РАН, 1998.

27. Inkeles A., Bauer R.A. The Soviet Citizen. Daily Life in a Totalitarian Society. Cambridge, Massachusets: Harvard University Press, 1959.

28. Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: ordinary l i f e in extraordinary time. New York, Oxford:

Oxford University Press, 1999.

29. Утехин И. «...держаться корней?» // Неприкосновенный запас. 2000. № 6 (20).



 














 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.