авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

Я благодарен своему брату за дизайн и врстку. A глав-

ное – просто за то, что он, вот такой, есть.

Я благодарен Максиму Сорокину за издание этой книги.

Но в первую очередь – за то,

какой он друг и читатель.

Я благодарен корректорам за бессонные ночи над этой

книгой. А редактору ещ и за его собственные стихи!

Надо быть проще. Я благодарен моим друзьям и подру-

гам, – не называю имн. Всем без исключения. Без них

жизнь была бы лишена смысла. И не было бы никакой книжки.

Дизайн и врстка А. Бураго Редактор А. Леонтьев Корректоры К. Иванова и А. Леонтьев Фотомонтаж коллажа Н. Каневской ISBN: 5-901545-06-0 5 Отягчающие обстоятельства Перед вами – не гербарий из стихов под одной облож кой, а скорее связное – не повествование, конечно! – исследование на тему: а что же это такое – душа? И может ли она жить в человеческом теле, мозге: в теле животного, изготовленного за миллионы лет эволюции;

в мозге, в котором «зашиты» рефлексы и устремления, предназначенные только для успешного выживания среди зверей, для передачи генотипа? И что делать с ра зумом – страшной штукой, к которой ни тело, ни душа совершенно не готовы?

Понять, как всегда, ничего не удалось, зато вс обросло кучей подробностей. Книга продолжает «Чужое столе тие», опубликованное в 2003 году. Хронология очевид на: 2003 – 2006;

одно исключение обозначено в тексте – ищите ещ два.

Как вам такой лирический герой: способ мышления?

Рискну: беру в труппу. И даже не в кордебалет...

Но вс-таки это – книга стихов. Тогда зачем же вс ос тальное? Сам нервничаю. Но такая беда. Бывают стихи, которые можно (а иногда и нужно) проговаривать, не вникая в слова (а стихи необходимо именно «прогова ривать»). Здесь, увы, не тот случай. И хотя вообще-то прекрасно, если автор может остаться инкогнито, – я боюсь быть неточно понятым. Поэтому, хоть и отврати тельно говорить о себе – тем более что от себя самого я устал больше всего – придтся. «Броды, мосты, только нет ни одной реки». Обериутство? – да нисколько! Если знать, что автор много лет пытался привыкнуть к кван товой логике, для которой здесь вс совершенно естест венно, то смысл становится другим. И сразу ясно, зачем Бор в следующей строфе. А грека в телеге с треской – ну да, конечно же, Ломоносов.

Уже больше десяти лет я служу профессором математи ки в университете штата Пенсильвания. Особенности моей «позиции» позволяют, однако, проводить там только около шести месяцев в году. Ещ месяцев пять живу в Питере. Зачем я это говорю? Эклектичность может показаться вычурностью, изобилие географиче ских названий – экзотикой. Но что поделать, если при ходится два раза в год превращаться из подвыпившего питерского литератора в адекватного американского профессора, да еще и администратора: директора аспи рантуры, – и к тому же болтаться по конференциям в Европе? Сейчас вот собираюсь в Китай – вербовать аспирантов… Добавьте долгие годы размышлений о математике – деятельность совершенно противоестест венную и наносящую непоправимый вред человеческому мозгу – и вот вам и болезненность, и извращенность, и нездоровые фантазии. Человеку куда более свойственно с жердью на мамонта ходить. Но такая беда: повымерли они, мамонты. А то бы я… А если серьзно – далеко ли мы ушли от эллинизма?

Христианство тут ни при чм – вс-таки пока мы живем в языческом мире. Человечество-то изменилось, а вот человек? Про эллинов говорю потому, что корни нашей культуры надо искать именно в их цивилизации. Не только непревзойднный расцвет духовности, но и, возможно, самое совершенное общество. Конечно, неза дача – построенное на рабовладении. Но так этого и сегодня хватает. Просто география щадит щепетиль ных: с глаз долой – из сердца вон… Но кое-что вс-таки произошло. Причм совсем недавно.

Появилось слово «прогресс». Время начало двигаться!

Мир стал меняться на протяжении одной человеческой жизни, поколения, десятилетия. Пошл отсчт веков, лет, может быть – месяцев. Да-а, вот оно: «прогресс».

Тысячелетия душами владели песни и легенды, а вла стителями умов были барды, ораторы, философы. И сегодня нас волнуют Гомер, Овидий, Гораций. Вот уже полтора века прошло, а писателя, превзошедше го Толстого, в мировой литературе не появилось! Кто рисовал лучше Леонардо? Никакого прогресса! А вот научные достижения столетней давности представляют теперь скорее исторический интерес. Как уроки приро доведения в третьем классе. Приятно вспомнить, но… Конечно, изучать процесс познания – очень увлекатель но. Но мы ведь не об этом, да?

Жили-были всякие чудаки. Учные. Было их немного.

И дела было до них мало. Иногда они кому-то немного мешали – обычно если лезли не в сво дело – в филосо фию, религию, политику. А достижения «технологии» – палка-копалка, праща, плуг, трхпольное земледелие, фарфор, ковка металлов, порох, дыба – были продукта ми повседневного опыта да народной смтки. Но никак не научной мысли.

А потом случилось непоправимое. Как обычно – сперва почти незаметно. Где-то лет двести-триста назад. Науч ное мышление начало влиять на жизнь людей. Сегодня трудно поверить, что пятнадцать лет тому Интернета практически не существовало! Да ладно, и бог бы с ним.

Неизлечимых болезней почти не осталось! – дело в це не. А завтра, может, и вовсе не останется. На луну летать незачем? Но стоял я года четыре назад у могилы Пуш кина. И сравнивал дату захоронения с датой прощания в Петербурге. Больше недели разницы. Хорошо, что зи ма была – холодно: довезли. А если бы в июле? Я-то на крошечном прокатном «Рено» цвета яичного желтка докатил до Питера за три часа… А путешествие в Амери ку? Месяцы в пути, шторма, пираты. Расставание прак тически «навсегда».

Хуже всего – мы всерьз решили разобраться в том, как работает мозг. И как мы устроены. «Модельки» начали строить. Но не хочу я об этом: буду плохо спать.

А вот интерес к художественным ценностям идт под го ру. Конечно, в пору первой влюблнности почти все таки пописывают стишки. А что читают? Зато научное мышление – патология, заболевание «головы» – начи нает будоражить даже фантазию масс. Фильм «Игры разума» идт в больших кинотеатрах, а Перельман – в прошлом странноватый аспирант моего отца, доказав ший недавно гипотезу Пуанкаре – становится героем народного творчества, персонажем анекдотов. Причм никто из «творцов» совершенно не понимает, о чм эта гипотеза. И пусть до «Штирлица» Перельману ещ да леко, но вс же… Вот мы и добрались до главного. Где-то на пересечении этих восходящей и нисходящей линий и сочинялась эта книга. Да ещ и на фоне запутанной личной жизни, болтания между двумя странами и культурами, злоупотребления алкоголем, похоти, обжорства и гипертонии;

плюс горячечное детство с зоопарком на дому, сплав по горным речкам, боязнь высоты, избыток тестостерона, отсутствие музыкального слуха;

скверные привычки расчсывать голову и работать по ночам, бес сонница, близорукость, нервозность, – лечиться пора!

Но без этого – ничего бы не получилось.

И вот перед вами книжка неизвестного жанра. Можно поплакать и посмеяться, – можно и призадуматься. Сти хотворения – они и самостоятельные произведения, а остальное – что-то вроде прозы, но не совсем – вне кон текста не жизнеспособно. Мо дело – предупредить!

Ещ замечу, что в огороде-то бузина – однако никакого отношения к соименнику из Киева я не имею. В Киеве был всего пару раз – к слову, очень красивый город. Я влюбился с первого взгляда. Но… Из литературы, не считая нескольких подборок в «Звезде», «Urbi» и «Folio Verso», мною опубликовано только «Чужое столетие».

Под не-литературой имею в виду математику;

кстати, книжку в 450 страниц (написанную в соавторстве с отцом и с моим когда-то учеником, а ныне коллегой, ко торый меня, возможно, уже перерос) недавно перевели с английского и издали в России.

А фотограф я никудышный. С трудом наковырял с деся ток фотографий, где удалось заснять не то, что видел, а что хотел увидеть. Не судите строго.

Город Глядящему в окно не вспомнить, почему же обида на зубах скрипит, как скорлупа.

Поэтому ему, пожалуй, даже хуже:

болезненней укол, когда игла тупа.

У плачущей во сне, ни в чм не виноватой, росинка меж ресниц похожа на звезду.

И близкая душа, медведь, набитый ватой, глядит во все глаза упорно в темноту.

На выдохе слегка дрожит упрямый локон.

Ползут материки. Шумит прибой веков.

И чрные дома в прорехах жлтых окон летят-летят сквозь мрак, сквозь клочья облаков.

Баллада о тюлевых шторках Можно жить и трудиться во всякой стране, но почти невозможно прижиться вполне, а тому, кто в летах, так труднее втройне.

Мой герой не спешил совершенно в Чикаго, но, в себя погружен, по привычке однако превышал миль на десять. Подумав о том, до чего же противно базарить с ментом, на обочину съехав, промолвил: «Неправ», сократив процедуру (а может, и штраф).

Что умно. Но смешнее и хуже и не учинить, чем звонить, и немедля, жене.

Был и так он на взводе порядком уже, десять тюлевых шторок везя в багаже.

Он, любитель модерна, таких жалюзи напривинчивал, верно ж?! Она: «Привези…»

вс зудит! Сгоряча посылал даже на… Но привез… Только трубку взяла не жена:

та с утра от инсульта, представь, померла.

Тут баллады конец. Вот такие дела.

Мой герой – ему где-нибудь под шестьдесят.

Чуть седой, он из этих, из тех, что косят вс на сторону, с юбкой любою непрочь… И, поверишь, не многие гонят их прочь… А в Чикаго духовкою дышит июль, и на окнах стыдливо колышется тюль.

И нельзя синевы зачерпнуть из ручья.

И душа-то, увы, не смягчится ничья.

Не заплачете вы, да не плачу и я.

Вот и вс. Закрывайте открытые рты!

Что там страхи твои? – Ах, боязнь темноты?

Поздним солнцем разбужен, вдруг всмотришься ты, чуть не воя от липкой в груди пустоты, рядом женщины спящей в чужие черты… ……………………………………………………………….

Куклы Мне кажется, зеленоглазой рыбке так не хватает моей улыбки.

Боюсь соврать, столь очертанья зыбки.

Я не сыграю тебе на скрипке, мой друг немой: она звучит в душе, и я бы спел почище Беранже, да слуха бог не дал. Почти клише:

давай поговорим об анаше.

И жизнь нала живается уже.

Не попрекай: спасаемся от стужи.

В аквариуме, в банке или в луже (и даже непонятно, кто – снаружи) гурами, гуппи, нимфы, – почему же схожу с ума от блеска ваших глаз?

Зачем для легких нам нужен газ?

Я, как и все, немножко водолаз.

В бокале – сухо.

Фитиль погас.

Так одиночество нас загоняет в угол.

Бутылку коньяка за вечер я ухрюкал и пару дюжин строк настукал.

Напоминаем – кукол:

от дятлов жупела щекастого на крыше на даче в Горьковской, и там же, ниже, медведя ветхого в чердачной нише (его нутро давно изгрызли мыши) и близнеца его холного в Париже – и чртика чугунного на крышке рояля мртвого у бабушки-глупышки.

Голуби Голубь в окне ворону плечом пихает, за корку споря.

А я – как в кино, я тут ни при чм, я просто сижу у моря.

А вот – каблучками по мостовой, качая бдрами, мимо… И я не у моря, я сам не свой:

это неисцелимо.

А ты на диване ревшь ничком, оршь мне: «В окно не пялься!».

Три голубя над помойным бачком кружатся в ритме вальса.

Чебурашка За сорок крон – ни ломтика свободы.

Но ты купи, к примеру, черепашку.

А лучше – зверя плюшевой породы.

Любить куда сподручней Чебурашку.

Он не храпит и никогда не злится.

И что ему грудастые лолиты?

Конечно, жаль. Тут вырвана страница.

Слова забыты.

Платье Не вспоминай, кто уткнулся, уснув, в плечо.

Разницы нет. Незрячий почти, как крот, склянку нашарь, там на треть коньяка ещ, и содержимое выплесни смело в рот.

Не вспоминай, озвереет в затылке боль.

Разницы нет. А женское есть тепло.

Жидкий кристалл снова делит один на ноль:

позднее солнце сквозь потное льт стекло оторопь дня на чудовищный натюрморт.

Чей это дом? И спорил вчера о чм?

Что угадаешь по платью-то, умный чорт?

Не вспоминай. И не шевели плечом.

Серафим Я съел кружочек колбасы и влез зачем-то на весы.

О господи спасы!

Но я поел ещ – на кой?..

Встал на весы одной ногой, как был – нагой.

Кошмар какой!

Что делать, если не уснуть? – И я поел ещ чуть-чуть.

Забыл к весам я вовсе путь, хоть чуял – жуть!

Мне было очень нелегко.

Я пил парное молоко, кумыс, айран, катык, кефир, и ненавидел мир.

Я много пил и мало спал.

Стал шестикрыл и шестипал.

Душой дитя, судьбой – амбал.

Спешу на бал.

Ты вот что, – лучше помолчи про колбасу и про ключи.

Про женщин и про кирпичи, про обезьянку Чичичи.

Мол-чи!

Саше Леонтьеву …я прост, как три рубля, вы лучше, вы сложны.

Борис Рыжий – Ну что за чорт, имей же честь:

всего-то выпито по триста?! – Читаю Чехова бог весть зачем: лечусь у окулиста;

но мочи очи нет отвесть от черных буковок. И мглиста черта за Муринским ручьм.

Что в черепушке? Тараканы?

Да слизь. Иль смерть. – Итак, начнм?

«Начнм, пожалуй». Где стаканы?

Потом таким же дурачьм на А и Б – уедем в Канны.

Есть звери: выхухоль и тля.

Чудим-рядим да корчим лица.

И простираются поля, степная скачет кобылица.

Непросто, бес, на три рубля опохмелиться.

Ностальгия Потому-то и лебеди нежные, Что земными замучены формами… А. Кушнер, из книги «Летучая Гряда»

Можно ямбом писать и гекзаметром.

Жить на цыпочках – и вразнос.

На Сан-Марко, гляди, кто-то тянет ром и бормочет себе под нос:

«А под тот же настроен ли камертон Адриатики шумый плс?»

Что там лебеди нежные? – чайки лишь из летучей плывут гряды.

«Вс как в Генуе: бродят, слетая с крыш, у оливковых волн черты».

Про Тирренское море ль пишу? – расслышь:

вс в Таврическом про пруды.

Вновь с державой неладное что-то: грипп?

И в подъезде залип замок.

И практически всякий, кто не охрип, никогда и шептать не мог.

Ведь сочтмся не славой в их мире рыб?

Как-то – проще? Ну хоть намк… Объяснение в любви И. Б.

О путешествиях приятней рассуждать или рассказывать, чем, скажем, в самом деле кормить клопов в каком-нибудь мотеле да «мух давить», разглядывая блядь провинциальную (но сей соблазн под стать желанью странствовать: вот так на каравелле отчалишь еле – хочется блевать).

С утра курить рассеянно в постели и только в полдень выехать опять.

Считать столбы, несущиеся вспять, и вспоминать, как трлось тело в теле.

При слове «родина» в груди какой-то ком.

Я побывал там после перестройки.

И каждый был, ей-ей, со мной знаком.

Я в гости зван был парнем, что в райком меня таскал и «Сказкою о Тройке»

сполна попотчевал. Но той головомойке уже лет двадцать. Как финал попойке, с его подругой я такое в койке выделывал, что – расскажи тайком – Вы б принялись трудиться кулаком.

Вот телефончик Людки (или Зойки?).

В Венеции, пожалуй, нюхать гниль приятней, чем на Мойке или Пряжке.

Но в Северной столице-замарашке есть тоже свой особый шарм и стиль.

На длань вождя вс так же гадят пташки, но всяк завл коль не автомобиль, так телефон мобильный. И милашки на вкус любой у «Идеальной Чашки».

Приятно жить: нашарить тапки, иль с тоской глядеть на голубые ляжки.

Водить рукой нетврдой по бумажке.

Да Вы ж мертвы. Я, кстати, Вас – любил?..

………………………………………………………………… Неудавшееся подражание Кушнеру Захотелось, чтоб мирно китайцы ушли из Тибета, Чтобы смог Далай-Лама увидеть тибетское лето, Умереть во дворце своем в легкий предутренний час.

Мир меняется к лучшему, но незаметно для нас.

А. Кушнер Мир не становится хуже – напротив даже.

Лучше зубные врачи, да и рестораны.

Можно с пивком да закусками сесть на пляже, с девушкой пофлиртовать – ей, похоже, та же лажа нужна, и, уволь, никакой нирваны.

Вовсе не думаю даже об эпатаже.

Вовсе, замечу, не ноют былые раны.

Вот ведь какой амазонкою стала Тонька!

Но не взопреешь, как в пятом зелном классе.

Разве что кнет внутри, да вздохншь тихонько.

В теле, в душе ли есть струнки такие: тронь-ка!

Так что уж лучше не трогать в таком вот разе.

Маше и Васе сподручней служить в сберкассе.

Очень вредны стишата народной массе.

Стыдно мне, стыдно! Ведь знаю, кого задену.

Даже и оправданья искать не буду.

Лбом невооружнным ломаю стену.

Гладя вс время кого-нибудь по колену, не вспоминаешь Марусю, Наташу, Лену.

Выше идшь, удивляясь едва ли чуду.

Надо пропылесосить, помыть посуду.

Долго же жил я одним предвкушеньем жизни.

Что же она такое? – страшусь ответа.

Но недурна и вполне удалась, не кисни.

Суп и жаркое уносят? – так только свистни, тащат сыры. Будут фрукты в конце обеда!

Песенка, слышишь, моя до конца не спета.

Славно напиться вдрызг на своей же тризне.

Жаль только – вот, не увижу цветов Тибета.

Причиталки I А можно ландышей нарвать:

букет гвоздик купить в ларьке – и заманить Адель в кровать.

С утра бессовестно зевать.

В Тибет уехать налегке.

Писать сонеты на песке.

Без сожаленья забывать.

Инжир на рынке воровать, форель сачком ловить в реке;

с гребцом обняться в челноке.

II Жить, изготовившись к броску?

Смени пяток советских пломб!

Цени в Онегине тоску, ругай Гомера за апломб.

Любой квадрат – прищурься – ромб.

Прижми, прижми ладонь к виску! – Не надо вовсе гекатомб:

и тыщи водородных бомб страшней один обычный тромб в твом мозгу… твом мозгу.

Чужое столетие – Are you one of them who want to save the world?

– Yes. But I only want to save it to my memory.

– Then why did you come here to speak to me?

– I beg for freedom.

– What makes you a slave?

– Mortals' fear of unknown.

– It is in your nature.

– Then tell me: what is Your World?

– You are confined to what you are. That is beyond your comprehension.

– Thank you. I am free now.

From "The Sacred Dialogs" После инсульта, не чувствуя вовсе боли, вроде в беспамятстве, вс же порой – кричат.

Тмный предмет. Что-то скверное снится, то ли?

…Словно с обмылочков суши Мазай зайчат, просто слова я спасаю от общей доли – ну, не курьз ли? – для ваших, заметьте, чад.

Да-с. Перебрался в Америку, дабы как-то не егозя перебиться с питьм-шмотьм.

Но принимаю в расчт обратимость акта.

Сплю чрт-те с кем. Но вс с теми же пью. О чм выскажусь, кстати, без ложного, скажем, такта:

как-то мы скушно сегодня, ребятки, пьм.

Худо тому, кто средь хищных подарков века сам принимается, данности вопреки, мыслить. А значит – и плакать не как калека.

Нынче, Создатель, Ты пасынков береги.

Едет, к примеру, с обозом с трескою грека:

броды, мосты, только нет ни одной реки.

Если обидно одним и другим досадно, – не извиняюсь, что ересь принс в собор:

лобные доли не выросли многократно.

– Кто тут подскажет, похож ли наш мир на тор?

Сдуру и сам залезал в тот рашный сад, но – яблочек понадкусали Эйнштейн и Бор.

Что ж до червивых огрызков – теперь народы в очередь встали: равняйся во фрунт, учи!

– Если Ты есть, одного лишь прошу – свободы:

мимо промчавшись, от трусости излечи.

А возвращаясь, меня не застанешь – что Ты… Может, скворец пару слов прокричит – в ночи.

Вокзал Максиму Сорокину, листая “The Elegant Universe” by Brian Green Итак, кукушка накуковала каких-то вялых четыре «ку».

Прикинь, однако: никак не мало.

Взгляни в окошко, глотни чайку.

Мелькают Мюнхен и Сортовала.

Резвятся дети на берегу.

Кусты акаций. Фасад вокзала.

Четыре слова приберегу.

Едва ли свыше дождмся знака.

Зуд любопытства невыносим.

Отдам за слово любого мага четыре года и сорок зим.

Мелькают: бублик от токамака, нью-йорков тыщи и хиросим.

Спит Эвридика. На дне Итака.

Но что ж, однако, за всем за сим?

Я поскользнулся вчера на сыре:

синяк темнеет вблизи виска.

Опять маячу покамест в тире:

дощлкал как-то до сорока.

Когда ж отчалим? Уже четыре.

Прощай, дружище! Пока-пока.

Чего тут мяться, шагай пошире!

Поберегись-ка товарняка.

Давай-ка трогай! Поддай-ка газу!

К лицу составу – что шарф, что дым.

Четыре слова закончить фразу:

невероятен – но не любим.

Начало века К. И.

Смотри-ка, век почти не тронут.

Отпразднуй первую весну!

Деревья вымокшие тонут в проталинах. – И я тону.

Но нет вчерашнего кошмара, и ничего не решено.

И где-то слышится гитара, едва приотворишь окно.

Никак мо застряло дело?

Не утонул, так сел на мель.

А кошки смотрят обалдело на ошалевшую капель.

Норвежский лес Крылья мельниц ветряных, руки девушек беспечных.

Погрусти о первых встречных, позабудь пока иных.

Привокзальный ресторан, полусумрак, полудрма.

Из оконного прома чей-то манит чудный стан.

В три свечи дрожащий свет.

Зря не три глаза руками.

Вс сказали Мураками и простой помещик Фет.

Уезжай, уже экспресс подают к твоей платформе.

Будешь девам в униформе напевать «Норвежский лес».

Уезжай, уже экспресс подают к твоей платформе.

Дорожная элегия Я текстов тьму одобрил безучастно.

Визирую и твой. Звучит ужасно.

М. Щ.

Норвегия есть горняя страна.

Мы поняли: Норвегия странна.

Нам на не денчка не хватило:

иным милей вс делать впопыхах.

Итак: авто прокатное катило, чихая, в стае сонных черепах, терзало глаз закатное светило, и экипаж известно чем пропах (что знавших нас едва бы удивило).

Воскресный день. Поток беспечный плотен.

Мы влезли в Осло сквозь пролом в скале.

Что вспомню? – Мунка множество полотен.

Ещ – что был всегда навеселе, в неглаженых штанах и очень потен.

– Я в жизни вовсе не сидел в седле!

(На сфинксе снявшись, словно на осле).

– Не в Осло же!.. – Помилуйте, не спорьте, – как будто мы ругаемся о спорте:

правдивая поэзия скучна, (и можно крепко схлопотать по морде, нарвавшись на зануду-драчуна).

– Порассуждаем лучше о Вордсворте?

– Иль о Валюшке: ушла и юна.

Прости меня, замученная Муза – но раз уж песнетворца с геометром судьба забросила сюда попутным ветром, то избежать немыслимо искуса с утра до вечера и пить и жрать от пуза.

Вот ваш слуга – пародия на мэтра.

Маэстро? Здесь. В берете не из фетра, растекшися по креслу, как медуза, надувшись вновь, брюзжит: о Нильсе Боре, об Андерсене и – презрев уют, он в Данию в мальчишеском задоре теперь спешит! Он верит: там нальют!

Кто будет штурманить – ему какое горе?

Что под мостом в семь миль бушует море и может сдуть, – спроси, при чм он тут?

В дорогу! Мысль немыслима о торге.

К тому ж душа ранима и нага;

внимаю вновь в бессмысленном восторге:

«Эй, пацаны, до туда два шага, а по пути, в известном Гтеборге, вы встретите поэта Маршака – сказать ещ? – и резидента Зорге».

И даже Насреддина ишака.

(Последнего я, кстати, видел в морге:

бедняга съел лепшек три мешка.

Как точно сказано: была тонка кишка!) Прощай же, Осло! Что до ванны пенной – торопят так, что еду, не умывшись… – Вся эта чушь, что мы плетм, напившись, не преумножит нашей славы тленной, – но одолеет вечность, сохранившись в каких-то тмных улочках Вселенной.

Ещ бы мог уединиться в тень я и дописать в конце стихотворенья (конечно, после сладостной цезуры!) про Вогеландовы нескромные фигуры (вот образец рекламы физкультуры), про хищность глаз и ненасытность зренья, про беспокойство – вот оно о чм!

Очнись, очнись, толкни меня плечом.

Боитесь бурь? Оправданы сомненья.

Не забывайте про землетрясенья – но рвитесь вдаль. Хоть покупайте туры и в них томитесь, пасмурны и хмуры, – когда не встретите прекрасной страстной дуры;

страшитесь только участи растенья!

Не потакайте лености натуры!

Но беспокойство! Снова дрожь в руках.

– Поговори со мной о пустяках.

– В Норвегии есть горы. Пни, опята, есть Осло там, и ослики, ослята, – а в Швеции – одни холмы да холмики, зато – Стокгольм и мелкие стокгольмики.

– А в Дании? Неужто нынче ни… – А вот давай-ка сам и сочини!

Купальщицы Гуляй, гуляй, подружка, Натали, по берегам незамерзающего Рейна.

Уважь, Борей, обрывки туч развей на десятки миль. Пусть видится вдали лишь, скажем, лес. Иль вилла. Круг бассейна.

Квадрат окна. Да просто: край земли.

Спеши, спеши, живи, не унывай.

Что в кулачке зажатая крупица песка венецианского, что лица – на мандале узор.

Гремит трамвай.

Такую дрянь качает зыбь у свай, что даже неохота утопиться.

Забудь, забудь. Я тоже берегу лишь звук имн (о боже: Анна, Анна!).

Я вижу мир сквозь зрение Сезанна:

купальщицы на ближнем берегу, – мираж, мираж, но каждая – желанна.

И ветви гнт безветрие в дугу.

Шарада Хоть по утрам суставы не болят, – года летят: обжорство и интриги.

…за столик Ваш подсяду наугад.

Как мило: первокурсница из Риги.

И ямочки, мой боже, на щеках!

Вам надо постоянно улыбаться и восклицать восторженные «ах».

Мне? – сорок лет. Но было восемнадцать ещ вчера. Вам заказать вина?– здесь чай, как из плацкартного титана.

Моя душа, сознаюсь Вам, больна.

А Вас зовут (не сомневаюсь) – Анна?

И мостовых бесстыжее тепло!

И, слышите? – Конечно же, Вивальди.

И тополиным пухом замело весенние промоины в асфальте.

Лукаво ты по-польски молвишь: «Tак?»

По-итальянски я отвечу: «Si!»

Вс остальное, в сущности, пустяк:

мы остановим тотчас же такси… Мне снится: жизни спутница моей, нисколько мой не загубила дар ты и родила мне славных сыновей;

я посещал музеи и театры, и вс сбылось, что было суждено:

качель в саду, беседы о Магритте.

…ах, да. Давно закончилось вино.

Я заболтался, что ни говорите.

Таллин Я Вас молю, сударыня: воспряньте!

Вам предложу взаправдашнего къянти и персик, шелковистый, как щека припудренная. Вы издалека?

Я угадаю: Рига или Таллин?

Весенний сплин, дымящихся проталин вдоль полотна чернеет череда.

Вам не по нраву персик – не беда:

я раздобыл, нахально и с наскока, в буфете апельсины из Марокко.

Ночной вагон. О'Генри. Смок Белью.

Позвольте Вам еще вина налью.

Огни комет, неровный контур леса.

Ни городов, ни смерти, ни прогресса.

Гремит состав и катится к утру.

Позвольте Вам скорей слезу утру.

Лишь влажных глаз сиянье на разъезде.

На всей земле мы уцелели вместе.

Волнистый локон, тонкая рука.

Вам предложу немножко коньяка и расскажу – сегодня я в ударе – про страусов в пустыне Калахари, про вехи и про дудочки из них, из зонтиков смертельных и родных.

И про озра, кажется, Суматры, где не взрослеют даже саламандры.

Я ненавижу подбирать слова.

Луна в окне уже полужива.

Мы подросли и выпили цикуту.

Расплата за прикосновенье к чуду?

Что нас влечт, нелепых, в те места, о коих умолчу я неспроста?

Ночных огней предательские пятна.

До боли ты близка и непонятна.

Знакома с детских лет и далека.

Гремит состав, и мчатся облака.

Огни комет, неровный контур леса.

Ни городов, ни смерти, ни прогресса.

Сквозь чащу едет конный не спеша.

Колдунья кличет верного пажа.

Дымят поля, и видит сны страна.

Как молод мир! Гремит весна, весна… Крымская песенка Легких тентов у моря не трепещет сатин, не прохладен притин, но в дали голубой, словно с логикой споря, безо всяких причин возникает прибой.

Ладно, тронул лады бы заблудившийся бриз:

лучше ветер без брызг.

Вот и кажется: сны, как безглазые рыбы, выбираются из вековой глубины.

Лишь подростку в плацкарте (вот ведь вспомнится вдруг) душной ночью, на юг оживляют вояж, снясь: соседка по парте, мезозойский испуг да стыдливая блажь.

А за сорок, когда ты восемь раз отсчитав капли зелий и трав, засыпаешь к пяти, – снятся только утраты.

Варвар тот полуправ:

если б лишь позади.

Никуда не гляди.

У руин Херсонеса……..

………………………………… Держава Саше Леонтьеву Как скучно в городе в июле.

Гнетт и давит духота.

Все, кто сумели, упорхнули.

Все, кто остались, – как всегда погрязли в грядках и ремонтах, да смотрят в офисах в окно.

Давай поспорим о бальмонтах, попьм холодное вино.

Как много пьющих и едящих!

Но что им радужные сны.

И верно: мало настоящих.

Ну и кому мы тут нужны?

Была ль и вправду величава, прямолинейно говоря, та незнакомая держава, что мне седалище царя работы Павла Трубецкого напоминает иногда?

Глотнуть бы воздуха морского!

Пошла б горячая вода.

Июль Петруша, Петрушка, шепни мне на ушко, ты что в сараюшке с Алнкой вчера?

Алнка, Ална, мой мозг воспалнный расплавлен, и капают капли с пера.

И мокнет бумага, вс кляксы да влага, ни мягкого знака, но жирное «Ю».

Офелия, фея, ужель я, робея, как мальчик, свой пыл теребящий стою.

О, взвою ли, Зоя?

Средь липкого зноя, в лесах мезозоя, затерян, ничей, петляет игриво туда, где крапива, беспамятный дачный бесстыжий ручей.

Анютины глазки, указки, подсказки, ребячьи опаски украдкой, а там – наверно с разгона – из джунглей неона грохочешь уже по нью-йоркским мостам.

Пастушка, Мальвина… Давно половина… Элитные вина… При чм тут вина… Нисколько не жалко пчелиного жалка.

И жизнь недурна, да отсюда видна.

На последнем дыхании Она-то, может быть, и гадина, но фраза главная украдена у умирающего с уст.

Она уйдт, не оглянувшись, но его там больше нету вс равно, огромный мир отныне пуст.

Ну да, пробежка с папироскою.

Поймшь ли губ игру неброскую?

Уже не спросишь: «Не простишь?»

Она уйдт, не зная главного.

И будет жить, наверно, заново.

Вокруг шумит чужой Париж.

Просить о чм-нибудь позволено?

Не допусти, чтобы, как в том кино, моей души бесценный стон толпа, жуя, перековеркала.

Потренируюсь-ка у зеркала губами двигать так, как он.

Гербарий У девушки в белом огромные глаза.

В саду опустелом осенняя буза.

Иных чудес не надо, да вс сбылось уже.

Стиханье листопада, деревья в неглиже.

У девушки в чрном зелные глаза.

Но в сердце огромном такая бирюза, что даже и не снится мне небо над Москвой.

Поет в руках синица так сладко – просто вой.

А воздух расколот небесной кутерьмой.

Приснилось: я молод, но утомлн тюрьмой.

И мира я не знаю.

Во все глаза гляжу.

И отчему я краю дивлюсь, как миражу.

А блузка упала.

Тут нужен антураж.

Давайте сначала постелим клевер. Паж притащит ширму. Или – вс это – листопад?

Конечно, мы любили, но вечно – невпопад.

Шпалы Шагая по шпалам, ты так скажи:

«Каких я еще не вкушал чудес?»

Остались оазисы. Миражи – исчезли. Последний мираж исчез.

Шагай, да под ноги гляди, не ной.

Не путь исчерпался – устал ходок.

И ветер вовсе не ледяной.

Поди-ка пойми, почему продрог.

На рельсах бензинный узор поблк.

Но шпалы пока не спешат остыть.

Вспорхнул невиданный мотылк.

Куда же твоя подевалась прыть?

Да вовсе чужой не манит простор.

И счастье, что в руки плыло, дразня – какой подростковый никчмный вздор.

Куда милей на закате дня – на тплых шпалах жуков возня, случайных путников разговор.

Гроза Гроза налетела внезапно, а зонтик, похоже, остался бездельничать в кожаном кресле в прихожей.

Уж листья трепещут, и мне неуютно до дрожи, – на ту, четверть века назад, ни на грош не похожей:

я тоже писал, что, представь, проболел я всю зиму и только весною поправился. Лепет и ложь… Но – что ж нынче? Скликать ли ребят для прогулки по Крыму?

И даже подумать о сборах, друзья, невозможно.

И мокнуть противно, и надо скорее под крышу;

к тому же, раскиснув в кармане, так гадки и склизки облатки с таблетками… Только вот, кажется, слышу:

пореже уже барабанят небесные брызги.

И точно – гляди! – над Сосновским опять лесопарком просвет голубой: эти тучи угрюмы да прытки.

Ты будешь смеяться, я тронут нежданным подарком:

лило бы подольше, промок бы, пожалуй, до нитки.

Осень Чем бормотать о жатве опять, лучше упрямо слонов считать, маясь с пяти без сна.

Много ль успеешь ты в сентябре?

Нынче бессмертие на дворе.

Встали часы. Весна.

В сети сардины сами идут.

Kаждый в саду распустился прут.

Всякий цветт лопух.

Жабы поют, глаза закатив:

им соловей подарил мотив.

Тут уж одно из двух:

или и сам свисти и фальшивь, или мольберт раздобудь и вкривь изображай и вкось вс, что построишь ты из песка.

Вс остальное забрось пока.

Иль навсегда забрось.

Злое сердечко ноет внутри?

Ладно, ладонью упорно три впадинку вдоль ребра.

Стебель случайный в пальцах вертя, полем несжатым пройди, хотя дождь моросит с утра.

Раннюю осень путали б мы с маем, да внятен урок зимы.

Зелен убор лесной.

По фотографии не поймшь:

разве тут листья бросает в дрожь?

Ладно. Скажу. Не ной!

И барыши считать не спеши:

если в итоге всегда гроши – мы ли с тобой бедны?

Солнечный зайчик спрячешь в горсти?

Разве вс время должно везти?

Разве не снятся сны?..

………………………………….

Душа Лше Пурину Не сокрушайся ни о чм.

Смотри, как солнечным лучом зажжен жасмин. Идт июль.

Мелькает в окнах белый тюль.

Еще не высохла роса.

До электрички полчаса.

И бесшабашный мотылк ползт по шпалам поперк.

И ты не бойся, не беда, что ноет сердце иногда.

Ты так скажи: печаль легка.

А кочевые облака, как будто выводок утят, по небу светлому летят в края иные не спеша.

И веришь вдруг, что есть душа.

Колыбельная для дочки А может быть, других предостеречь – моей нелепой жизни назначенье? – И занавесей чудное свеченье, и в дворницкой наваристая речь.

Апрельский снег и сутолока строк, и женщины неровная походка, – весь опыт мой, возможно, лишь намек (на языке, чужом для одногодка).

И даже пудинг – режьте без ножа!

Ну, улыбнись, проказница и лгунья!

Сегодня ты изящна, как глазунья.

И, как волнушка первая, свежа.

О чм же мне поговорить с тобой… Про медвежонка? Зря воротишь нос ты.

Что думаю, когда гляжу на звзды?

Глаза прикрой и слушай слов прибой.

Любовь и смерть. Не две сестры. Скорей две стороны потршейся монеты в два шекеля. Лысеющий еврей, последние считающий рассветы в больнице в Хайфе. Что ему хамсин?

Ему бы дотянуть теперь до марта.

Но держится не хуже Бонапарта.

Зачем о нм? – Отпаднее лосин я не видал – а стукнет ей весной семнадцать лет. Кудрява и сердита.

Такой курьз – наоборот лолита:

рай без него ей погреб ледяной.

У них, небось, свое дупло в Стене – хоть дела нет до веры иудейской.

Как прокричать во мрак – на арамейской (Ему ль родной?) ненужной речи мне?

Года летят. Такие антраша:

е ты встретишь плачущей дурнушкой над обгоревшей плюшевой игрушкой.

У медвежат, не знаешь, есть душа?

Они, как дети, плачут и растут?

О, как же радо сердце обмануться!

Ну что страшней разбившегося блюдца?

И что смешнее старческих простуд?

Спи, дочка, спи. В канаве торфяной жабята вновь с судьбой играют в прятки.

Июнь. Паркет. Раскиданы перчатки:

блестят следы, подсвечены луной.

Как он себя, чудило, уберг?

Его дрозды и сойки не склевали, и муравьи не съели. «Не хорк».

А бородавки – ты за них едва ли его обидишь. (Хуже чешуя.

Мне чешуя вот тоже не по чину.).

Спи, дочка, спи. Тебя я не покину:

найдешь жабнка – это буду я.

Дрозд О, сельских похорон простая благодать.

От глиняных комков на лезвии лопаты до ельника вдали. Мой милый, это ж гать:

коль в туфлях хлюпает, Вы сами виноваты.

Вдова в платке в слезах и рослые зятья.

В е печаль впорхнт, что трогательно тоже, случайных мыслей рой: «Поспела ли кутья?

И не к добру сосед с такою красной рожей:

ой, отчудит чего!.. И надо бы убрать ненужные теперь железки из сарая.

Да заменить ещ со временем кровать.

И вот дела – земля-то вовсе не сырая, а мрзлая: не жаль по сотне за труды.

Ведь накидали лап, чтоб опускать не сразу в болотистую топь натаявшей воды».

О, праздник пустоты, почти доступной глазу, распад, пробивший брешь, подобную дыре, обжитой, как нора у многодетной мыши, прогрызенная в ей ненужном словаре.

И кажется: душе теперь неловко свыше, от чрных дыр (могил перегоревших звзд) подглядывать (иль так на глобус смотрят дети?), как свежевзрытый дрн перебирает дрозд, в какой незнамо век, на маленькой планете.

Ручей …до эволюции, что тысячи веков лепила нашу плоть, кому какое дело.

Но вс, что так в душе понаболело – следы теперь бессмысленных оков, не в юрского ль периода трясине ковавшихся? – но прочных и поныне.

…и заключнная – о боги! – в эту клеть душа (коль есть она) – то вовсе и не птица.

Ей по ночам совсем другое снится.

Нисколько ей не хочется взлететь.

Но что привиделось – то, как туман над долом, уже развеялось, и места нет глаголам.

…но, может быть, гуляя вдоль ручья прозрачной осенью, по неродному краю, порой и впрямь себя я забываю.

Среди сестр летит звезда ничья.

И нет меня среди речного плеска и стихшего сквозного перелеска.

Фотографии А ей сейчас слегка за сорок лет.

Какая чушь, совсем не в этом дело:

искал я рифму к слову «пистолет», а то в архиве слишком черно-бело.

Но кое-что цветное уцелело.

Бесстыдной плоти чудная тюрьма!

Я не боюсь. Подробности не тела, скорей лица – сведут меня с ума.

Я не могу. Какой позор! Сама сошла с ума: позировать посмела!

И никому мне их не показать.

И некому прочесть стихотворенье.

Хотя – как знать… Холодная кровать.

И потолка бестрепетная гладь.

Скрещенье ног. Но не переплетенье.

А рифма – дрянь. И я-то не влюблн.

Душа ведь – ящер смрадный, а не птица.

Но иногда мелькнт неясный сон, мир приоткроется, как небо между крон, и так светло, что впору застрелиться!

Может быть О чм я говорю? А вспомни ты тогдa, как первокурсница нам в покер проиграла на раздеванье – боже! – в первый раз.

И для того смятения, стыда, каких таких стихов не будет мало?

И отвести не можно было глаз.

О чем я говорю? – Ну да: цветт жасмин.

До тех крапивников куда теперь жасмину?

Но жалких слов ещ волнует яд.

В саду сижу я вечером один.

Я стал умней. Привычно ломит спину.

Вс те же сосны надо мной шумят.

О чем я говорю? Ну вот: стихи – звучат.

А эта женщина, стоявшая без платья, – что мотылк. Непрочная пыльца на пальцах: мел и блстки. И зачат лишь слабый звук. Нелепей нет занятья!

Что за беда: не вспомнить ни лица, ни имени, ни голоса, ни тела.

Но, может быть… Клны Где ты, где ты?

Гадаю: когда заснула?

В окнах твоих паутинками ломкая тень.

Платьице в солнечных бликах на спинке стула.

Хмуро глядишь, от дневного дурея гула?

Начинается день.

Начинается день.

Где ты, где ты?

Видел я этой ночью странный сон: будто клнов осенних сень.

Будто над гробом моим мужчины стояли молча, только сутулясь немного. И знал я точно:

это – друзья.

Начинается день.

Где ты, где ты?

Река М. Б.

I Слегка чадит, спасая вечер, та, где зримый мир кончается, черта.

Как сходит он на нет у той черты, я забываю милые черты.

И только свет неясный берегу.

Вс ближе лес на дальнем берегу, где рыбаки не тянут невода, куда влечт (но вовсе не вода ползущей мимо пасмурной реки) любой челнок;

где, что ни изреки, – увы, ничей не отворится слух.

Пусть обо мне пройдт едва ли слух меж граждан двух обжитых мной держав, – но в том лесу, дыханье задержав, я узнаю, рассудку вопреки, наш прежний смех сквозь ровный шум реки.

II …Скребт окно корявая сосна, и, улыбаясь пасмурно со сна, подросткам обезьяньим не чета, выходят чинно к речке – не чета и не любовники – скорее: брат, сестра;

карельский дождь нест в залив Сестра;

спешит грибник в штормовке очертя дурную голову;

и, полукруг чертя, зажжт в свой срок, построив вечер, ту, где суша с небом сходятся, черту фонарь неоновый. Ажурных капель взвесь, туман ползт, как занавес… Ты взвесь, что растерял и что я берегу:

я у иной реки на берегу, – скорее Лены или Ангары:

ангары с ядерным запасом, ад, дары подобных мне. О, мир химер Дали!

Кто плачет там, за той рекой, вдали?

III Впотьмах, прости, не видно ни черта.

Дурной фонарь – закатная черта.

Неважно, с кем встречаешь вечер ты.

Я забываю милые черты.

Но слабый свет смущнно берегу.

Челнок почти на дальнем берегу текущей мимо времени реки.

И в честь мою, приметам вопреки, не протрубят попутные суда.

Но не рожок последнего суда тревожит слух, а чудится: в бреду на светлый смех за той рекой бреду.

Варежка «Взять под мышку рисунок Моди и уйти».

А. А. А.

Благодарю не за «Данаю», – за пару карандашных ню.

Благодарю за то, что знаю, что ничего не сохраню.

И за прострелы в пояснице, и за снотворную траву.

За то, что мне порою снится, уж не волнуя наяву.

За то, что мальчики так робки, а нынче, видишь, плачу я.

Всего нашлась на дне коробки случайно варежка – ничья.

За то, что летом пахнет мыло, и за мурашки по спине.

Благодарю за вс, что было.

Благодарю за вс, что не.

Музыка Б. Р.

Итак, музыкант играет в концертной зале.

Где я скучаю, допустим, в восьмом ряду.

Я в жисть не пошел бы, но те, кто меня позвали, позвали так, что я дал слабину: «Приду».

И рядом старуха плачет от этих трелей, и друг со значеньем заглядывает в глаза.

Я думаю о слепцах, что у акварелей того же Мунка могли бы хоть два часа смешною тростью по полу стучать незряче.

В палитре из ультразвука каких чудес летучая мышь лишена, ну а я тем паче?

В ушко игольное глупый верблюд полез.

С годами все чувства делятся, скажем, на сто.

И несколько женщин, которых любил – иль так привязан был сильно, – теперь мне звонят нечасто.

Какая-то шпoнка сломалась. Досадный брак.

Я двинулся к Невскому. Вышел. Вошл под арку.

Ну что же за люди вс время вокруг снуют?

Я радовался неловкости, как подарку.

Так сладостны бесприютность и неуют!

Я буду, не слыша, слушать саксофониста.

Конечно, и в банте чрном, и на ветру.

И будет впервые на сердце легко и чисто.

И долгожданные слзы, стыдясь, утру.

Памятник Я, собственно, тебя и помню-то едва ли.

И вряд ли б отыскал, плутая меж оград, без помощи отца тот камень, где вначале фамилия… твоя. А далее – подряд ещ пяток имен. Везде в России тесно, и бабушке моей достался лишь петит.

А строчку про меня и вовсе не известно куда теперь гравр, поохав, поместит.

Тут нужен ювелир. Сказать бы что-то вроде:

«огромный пласт угля сжимается в алмаз».

Но стайка воробьв шумит о непогоде, и время не глядит, прищурившись, на нас.

Наш опыт непохож. Тревожные громады холодных городов. Послевоенный быт.

Рассветные дымы гудкам фабричным рады, и спутники пищат восторженно с орбит.

Как сладко жил бы я, избавлен от сомнений, державою гордясь, е простой полпред, от потных прыгунов до чудных озарений:

от эллинских забав до шахматных побед.

Но в век, когда шутя машина б одолела Набокова, игру волшебную губя, не выпорхнешь, увы, как ласточка, из тела.

И я учусь глядеть иначе на себя.

И кажется, теперь, заговорив с тобою, таким, как прежде, я не буду никогда.

Как дорог этот мир морщинкою любою.

Опять попала в глаз соринка… иль звезда.

Взгрустнт ли обо мне потомок мой надменный?

Оплачет ли меня огромная страна?

К картонным небесам приклеен месяц медный, и влага на губах горька и солона.

Смех сквозь слзы Надо бы поговорить. И зачем это я поместил всякую че пуху вроде «капустника» про «мотыля» или «Стихов для Вайнштейна» под одной обложкой с вещами, кото рые литературно гораздо сильнее? Даже неловко при знаваться, когда большая половина книги уже позади.

Но придтся. Я ведь не профессиональный литератор!

И я их, кстати, недолюбливаю. Хотя чуть ли не половина моих ближайших друзей – как раз профессиональные литераторы. Так ведь и почти у каждого антисемита лучший друг – еврей… Но какая скука – цеховые штуч ки. И я, хоть и обожаю Анненского и Боратынского, ну никак не могу быть из цеха, где не читали Стругацких и Лема! XXI век на дворе! Одумайтесь!

Я послал «сагу» о мотыле моим друзьям и подругам.

Никаким не писателям, но замечательным читателям:

умным, образованным, интересующимся. И как же мне было приятно читать их ответы! «Был непростой день, пришл домой унылый и наконец добрался до почты. И теперь мне хорошо: прочитал и смеюсь».

Как много серых дней! Как много хороших, но скучных книг! Господи, да если один человек пришл с работы, прочитал эту безделицу и рассмеялся, и тяжесть ушла из сердца – хоть ненадолго! – вс уже не зря! К чрту литературу!

Тут я, конечно, лукавлю. И дело даже не в том, что се годня русская речь обеднела бы, выброси мы из не анекдоты про Штирлица. Я рыдаю от смеха и смеюсь сквозь слзы. Я пишу, балансируя на грани шутки и тра гедии, пошлости и нежности. И дело тут не во мне. И даже не в литературе. Дело в нашей сущности. Мы – че ловеки. И ничего с этим не поделать.

Так что собрал я здесь эссе, смешные и грустные, впере межку со стишками – в основном курьзными, но иногда и серьзными. Хочется и просто «пошалить глаголом», как будет сказано ниже. Хочется смеха – и смеха сквозь слзы. Потому что хочется выплакаться. Обреветься.

Но сперва давайте вс-таки просто подурачимся.

Года два назад гулял я с другом у Исаакиевского собора.

Подвалил к нам африканец в наряде «арапа Петра Ве ликого» и предложил сфотографироваться с ним… за сто рублей. Я, понятно, сразу сказал, что сто – мало, ему это будет стоить как минимум двести. Вот что сочини лось:

Сюжет, к сожаленью, не свеж и не нов.

Когда б я был негром преклонных годов, Я был бы на эту работу готов.

И был бы для этой работы пригоден.

И в день зашибал бы по нескольку сотен.

А эпиграф подошл бы и к «Дорожной Элегии»:

То, что склепали мы сообща, пусть кое-как, не трепеща, я посвящаю М.Щ., как и себе самому:

нашим талантам дивясь и уму.

Нам: неприкаянным, неповторимым.

Нежно любимым.

Между прочим, к «М.Щ.» есть гениальные рифмы.

Например: моща;

хранилища (а вот о борще – ни слов ца). Но придумал их не я и как честный малый и поль зоваться ими не буду. Хотя и обожаю шипящие. Ох, и намаялся же я – как поблагодарить за работу над колла жем? «Составитель(ница)»? – но составление подразу мевает подбор фотографий, а не фотомонтаж. Мне предложили: «коллажистка». Как соблазнительно! Но увы… Вечно какие-то мелочи мешают: неточности, опечатки, изжога, заусенцы, занозы, неошкуренные пе рила… Или вот ещ, насчт ТЭЦ. Меня пригласили на питерское празднование присуждения Кушнеру премии «Поэт» (от Чубайса… причм в Москве банкет был практически сорван из-за перебоев с электричеством…).

Полтора часа тоскливых речей. Единственная отрада – те десять минут, когда Кушнер читал стихи. Зато потом – долгожданная водочка и закуска (о, где мои 17 лет?! – бутербродики, бутербродики…). Я так скажу:

Мне было кушнерно и скушно, но полтора часа послушно я слушал речи. Наконец нам выкатили ящик водки.

То ль от хозяина Чукотки, то ль от владельца ГЭС и ТЭЦ.

За что досталось Абрамовичу, мне и самому не понятно.

А в Питере появился абсент. Классная вещь! Absinthe – полынь. «Как слово наше отзовтся?» Теперь гадаю: а что же имел в виду Багрицкий, когда писал: «И горечь полыни на наших губах…»? У Ван Гога уж наверняка на губах была горечь вот именно что полыни.

О чем я говорю?.. Нет-нет, простите, просто хотелось как-то перебить настроение! Сменим тему. Вот какой шуточный опус я сочинил самому себе на сорокалетие, а посвятил своим друзьям и попутчикам:

Машевскому и Пурину, дружески Не выворачивая выи, не поверншь и головы.

Вступив в свои сороковые, внезапно чувствуешь, увы:

главы-то вертится основа.

Но в профиль – вылитый Фальстаф.

Теперь волшебств взыскуешь снова, лишь взоры веждами застлав.

Мотыль и словесность …Рука бойцов колоть усталa… М. Ю. Лермонтов Каюсь: разглагольствуя о душе, я даже не упомянул, что одна задача перед писателем стоит всегда: расширение возможностей языка. А язык, как оглоблю, куда хочешь не поверншь. Чтобы дать представление о масштабах бедствия, приведу один эпизод. В эссе «Волшебное чудо науки» я упоминаю, чем я кормил свою жабу. Невинная фраза: «Я покупал мотыль на Кондратьевском рынке».

А как правильно: мотыль или мотыля? Порезвимся? Я наживил пять… мотылей. Я купил… кого?.. Как-как?..

Мешать ложкой в жестянке… мотыля? Большого такого, сердитого Мотыля?

Для въедливых разъясню. Согласно формальным правилам грамматики тут вс просто. И исключения специально для мотыля я нигде не нашл. Слово «мо тыль» стоит в винительном падеже: отвечает на вопрос «кого? что?» в зависимости от того, одушвленный он или нет. Слово «личинки», скажем, изменяется как не одушевлнное. Как и любая еда – впрочем, не уверен, что жабья… Но мотыль как корм – существительное собирательное, неисчисляемое и неодушевлнное:

винительный и именительный падежи совпадают. И «правильно» – «покупать мотыль» (ср.: картофель).

Можно сказать «купил картофеля, выпил вина», но это усечнное от «купил немного (или мешок) картофеля, выпил фужер (или три, четыре, эх… бутылки) вина», тут – родительный падеж (и как же «меры без», как ука жет нам ниже мудрый Пурин!). Но никто не скажет «покупал картофеля, пил вина». Плюс такая незадача: у слова «мотыль» множественное и единственное число совпадают. В банке же лежит мотыль, а не мотыли. И если почему-то вдруг мотыль в банке оказался одушев лнным (и, естественно, во множественном числе), то было бы мотылей (ср.: королей). Только в устойчивых выражениях типа «бить француза», «ловить на мотыля»

(как и на «червяка» – не на «червяков же»!) использу ется единственное число.

Однако русский язык действительно велик и могуч!

Спросил я про «мотыль» у четырех литераторов, имею щих к тому же лингвистическое образование. И каждый ответил, что сказал бы «покупать мотыля». Замечу: ни кто не объяснил почему! Просто «так лучше звучит», «интуитивно» и т.п. Снимаю шляпу. Тогда и я согласен:

«покупал мотыля». «Ля», и вс тут. И к чрту правила!

Их люди придумывали, это же не законы природы. Хо рошие писатели – носители литературного языка. А правила можно поправить, или исключение включить.

Так что иногда даже хочется начать сочинять, как Лер монтов. Но увы… Переписка с моим корректором по по воду«мотыля» продолжалась две ночи без перерыва:

одну в – Америке, другую – в России. По электронной почте. Возможностей прозы не хватило. Из прозаиче ской части привожу только фрагменты, стишки – полно стью. В угловых скобках – «темы сообщений». Поехали!

Д. Б. Я покупал «мотыля»? Почему?

А. Л. Потому что здесь винительный падеж, а не имени тельный!

Д. Б. Не понимаю!.. Что же: «Я покупал картофеля»?

А. Л. перекур Картофель в винительном падеже так и будет картофель. А мотыль в винительном – мотыля!

Д. Б. Тут проблема в том, что ты считаешь мотыль одушевлнным. А любая еда – грамматически неоду шевлнное (Розенталь, 1978 г., стр. 187).

А. Л. мотыль-картофель Димка, я эту гадость как не жрал, так жрать и не буду.

Д. Б. Ну объясни мне, старому дураку, почему «что? – мотыля». Почему?

А. Л. кино-метро «Ля», бля, и вс тут.

Мотыль Не жрал я сроду мотыля (не все, что движется, съедобно).

Но он одушевлнный, бля! – Словарно. Изложил подробно.

Д. Б. Из Розенталя: «Возможны варианты: изучать бак терии – изучать бактерий… то же в отношении слов личинки [ДБ: мотыль – личинка!] и некоторых других.

Первые формы (по типу существительных неодушев лнных) употребляются в общелитературном языке…»

Мотыль и криль Ты покупаешь мотыля?

Тогда ответь, забавы для:

ты покупаешь одного?

И есть не будешь ты его?

Когда б он был в числе зверей, ты покупал бы «мотылей».

Но «он» – как просо, как вода.

Да просто жабья он еда.

Такая, братец, ерунда.

Еще добавлю, диспут для:

ловить – как раз на мотыля.

Спроси любого сопляка:

«На что ловил?» – «На червяка».

А вовсе не на «червяков».

И тут уж не до пустяков:

ты выбираешь одного, бершь безжалостно его и наживляешь на крючок.

Он в этой роли – червячок.

А сеткой ловишь ты мотыль, планктон и всякий прочий криль.

В жестянку льшь его, как грязь.

И там лежит он, шевелясь.

А. Л. я убил один комар, а потом еще несколько комары Согласен. Покупать на рынке Вполне естественно «личинки», Поскольку – вроде овощей.

Вещей. Ну, то есть – вообще.

Но вот «личинки комаров»

Не купишь ты за будь здоров:

Приобретшь – рыбалки для – Ты, несомненно, «мотыля».

Теперь представь. Они живые (хотя, конечно, наживные)!

Конкретные. (О том словарь Нам и твердит – сейчас и встарь.) Ведь ты не купишь «комары»

Или «комар», залив шары!

Есть звери: выхухоль и тля.

Они – навроде мотыля.

Ты ловишь рыбу на «него», А не на «он». Ты своего Жабнка чем кормил, деля На части горстку мотыля?

Давал ему «мотыль», «комар»?

О, грамматический кошмар!

Конечно, «мотыля». Ну где ж Тут именительный падеж?

Д. Б. без весла и без ветрил Мотыль и тля Ну, получилась, брат, сопля!

А для рыбалки точно, бля, на рынке я куплю мотыль.

Я положу лещей на гриль и крепко выпью опосля.

Куда словесность занесла!

И нет ветрил, и нет весла.

И множественного числа у мотыля, заметим, нет.

И ровно в этом мой ответ.

А ты, к грамматике суров, сначала давишь комаров, ну а потом, конечно, «тлей»?

О кто-нибудь, приди, пролей прозрачный свет на эту муть:

от падежей нам не уснуть.

Так это старость, говорю, за книгою встречать зарю.

А. Л. вс врут календари Жить стало, Димка, веселей.

Ведь покупал ты – «мотылЕЙ».

Из толково-словообразовательного словаря: мотыль… красная личинка комара-звонца… винительный падеж множественного числа: мотылей.

«Открылась бездна, звезд полна», – Сказал поэт. Но вот те на!

«Кишит червями». До хрена!

Как быть, по-русски говоря?

Ведь в нашей бездне словаря Мы тонем, тратя время зря.

Там столько тли! Иль, может, тлей?

От мотыля, от мотылей Спасенья нет. Ещ налей.

А про «тлю» в словаре ещ смешнее, – уже сил нет ни выписывать, ни ржать. Пойду полежу.

Д. Б. выхухоль и выпь Пойду поем. Креветки… Но крупные. Тогда «крупных креветок»? Нет, уж лучше пойду выпью.

Выхухоль и выпь Я, Сашка, так тебе скажу:

пусть каждому по падежу раздаст Господь. А мне – в запой.

Мне колыбельную напой:

про мотыля, про мотылей и про владычицу полей, про эту, как е?.. – про тлю.

Я слов подобных не терплю!

Спасибо, «выхухоль» пока мы не склоняем. За зверька я рад. Я рад за птицу «выпь»… Я выпью, выпью! – ты не сыпь мне соль… ещ подлей вина.

Червей и вправду до хрена.

Но вот опарышей в пустыне не находил никто поныне.

Энтузиастам, поэтам и прочим алкоголикам советую те перь просклонять «выпь» во множественном числе.

А с опарышами дело было так. Ужинали мы неплохой компанией у меня на даче. И противный мальчишка приволок прямо к столу жестянку с опарышами. А Пурин читал «Роттердам». По памяти. А ужинали мы, конечно, с вином. И на строке «Ты не найдшь оазиса в пустыне»

он запнулся… и выдал «опарыша в пустыне». На дикто фон записано… Так что переправил я нашу переписку Пурину. Просто так: посмешить. И вот что получил в ответ.

А. П. re: опарыши Какая вс-таки мерзость – этот мо тыль! Затягивает, как болото.

Диме и Саше Как порешили с мотылм?..

Не в том ли финт, что вс, что пьм, и вс, что жрм, имеет вес, объм – а как же меры без?

Ты скажешь: «Выпил я вино». – Неужто вс?! Да ты – говно!

А скажешь: «Выпил я вина». – И мне душа твоя ясна.

Или вот так: «Я рыбу съел». – Одну? Всю в море? Где предел?

«Поел я рыбы». – Бог с тобой.

(Не важно – дохлой ли, живой.) И даже ближе: «Выпил чай. (?) Купил картошку (?) … невзначай»… Есть, правда, дыня, торт, бутыль, костыль, мотель… Но не мотыль!..

А почему, а почему – я не пойму, я не пойму… И своего вы мотыля обратно забирайте, бля!

Д. Б. Я Пурину ответил так: «Как порешили?» – Да ни как! Но Пурин не успокоился. И написал басню:

Басня На электронном сеновале всю ночь два мальчика играли с багровой банкой мотыля – времяпрепровожденья для.

И так мотыль разворошили, разворошили мотыля, что черви гнусные ожили – и окрылилися, скуля.

И вдоволь кровушки попили!

Мораль: особенно вдвом играть опасно с мотылм.

V. Nabokov: «Twang. A good night for mothing».

В альбом И вот ещ стихотворение прямо в письме – как муха в янтаре. За него меня на свидание, увы, не позовут. И пе чальнее «увы» – не бывает. Ну и зачем я стараюсь?..

«Дорогая!

Попалась мне недавно твоя фотография, и какая! Ты! – в зале Екатерининского дворца (о люстры!), в блузке, сшитой из сети для ловли по крайней мере акул, чр ный бюстгальтер размера один, тмный загадочный взор поверх голов. Просто ох. Сижу… мечтаю.

Вдохновление, однако, не совсем пропало даром, ибо сочинил я нижеследующий шедевр:

…Не диво, Что в награду мне за такие речи Своих ног никто не кладт на плечи.

И. Бродский Загадочность подобна многоточью.

Нужны ли песни роще и ручью?

Кто не видал таких очей воочью, тот не оплачет девственность ничью.

Скрипит песок в моих часах песочных.

Зачем мне снятся кожаные bra?

Спроси ещ, зачем среди порочных гетер я пью шампанское с утра?

Прости-прощай, подружка-чистоплюйка.

Балтийский бриз, в такую грудку вдуй-ка ты воздух тот, что выдыхал Рогожин.

Он неприличен, вреден, неположен.

Обымаю, Дима»

Любопытство Пришло время рыдать.

Спросите, какую эмоцию переживаю сильнее всего.

Любопытство! Например. Ездил позавчера на дачу в Горьковскую. Там ещ то ли Маяковский в жилетку Горькому прослезился, то ли наоборот. По-фински на зывалось, кажется, «Мустомяки Мох». Было бы самым чудесным местом на земле, пользуйся собака моих ро дителей зубной щткой. Но сосны, что шумят надо мной, вот они – точно там.

Очень крепко выпил и убрл. Говорят, хотели меня удержать, но центнер довольно проворного мяса поди останови. Не остановить бредущего бизона! Однако обратно пришл сам, руки – в ссадинах и еловой смоле.

А в остальном – хоть на выставку. Приехал в город – и захотелось принять ванну. Снял штаны – глядь, и ноги в еловой смоле, впору за скипидаром бежать! И никогда ведь не узнаю, с какой лки без штанов свалился – а я ещ и высоты боюсь! Ни-ко-гда. Но как любопытно!..

В школе я ходил в математический кружок. В той «параллели» – уникальный по «силе». Было нас там че ловек семь. И один умер лет пять назад. Мгновенно: от обширного инсульта. Самый талантливый. Рыжий. Он ещ зубных врачей боялся до обморока. Не то чтобы я с ним так уж «дружил» – но общались, конечно. Очень я ему симпатизировал. Его смерть меня напугала. Нет-нет, выпивать я не бросил, но со страху написал сихотворе ние с такой строчкой: «Обидно в преддверье столетья чудес умереть». Действительно, очень обидно.

И теперь вот я гадаю: а что же будет с человечеством лет через двести?.. есть ли душа?.. и вообще: что же та кое – этот мир? Никогда ведь не узнаю! Ууууууу!

Джек Лондон и китайцы Однажды мне захотелось стать эрудитом. Но, слава богу, я вовремя познакомился с несколькими образо ванными людьми из других культур: американцами, европейцами, китайцами. И немедленно отказался от нелепой затеи. То, что казалось эрудицией в маленьком пыльном Ленинграде 85-го года, оказалось микроско пической частицей мировой культуры. Из знакомых мне американцев, с которыми я об этом говорил – лю дей университетских и начитанных, между прочим, – мало кто читал Джека Лондона. А нам что переводили, то мы и читали.

Нас объединяют именно школьные уроки русской лите ратуры. Буквально с первого класса («Русская речь») и до десятого. Мы все читали одно и то же. В Америке это го вовсе нет. Я недавно догадался, что их объединяет:

кинематограф и телевизор. Цитаты из фильмов – луч ший мостик к сердцу американца.

Впрочем, мой хороший американский приятель сознал ся мне, что не читал Селинджера, ибо им насильно пичкали в школе, но из протеста прочл почти всего Достоевского. И считал весь этот кошмар ненаучной фантастикой из области человеческих отношений… по ка не женился на русской аспирантке.

А что делать с китайской поэзией? В лучшие свои годы китайские юноши учат наизусть четыре великие книги.

И школьная дружба, и позорная краска на лице от случайного соприкосновения рук, и взросление – вс связано с этими книгами. Вся поэзия – лишь аллюзии на них. А нам-то как е читать? – «Русская речь» ни при чм. И каждый иероглиф свой тон имеет: песенки, да?

Но более всего мне жаль, что вымирают инженеры. В СССР их было раз в двадцать больше, чем в Штатах. За чем? Чудеса техники? Зато какие были читатели!

Про женщин Здесь я хотел рассказать про жгучее любопытство, свя занное с женщинами. Двадцать лет придумывал слова, а вот записать не решился. Струсил. Сдрейфил! Но, может быть, когда-нибудь… А пока это эссе совсем коро тенькое. Ууууууу!

Люди и числа Разум и творчество – несомненно, самое опасное, с чем до сих пор приходилось сталкиваться человечеству. Но при этом даже удивительно, насколько мы неразумны.

Я собираюсь задать простой вопрос, который оставлю без ответа: бывают вопросы, на которые невозможно от ветить. Часто это «характеризует» сам вопрос;

но в дан ном случае – нас, людей.

Вот такая вымышленная ситуация. Боинги редко, но па дают. Скажем, раз в год. Пара сотен жертв. Допустим, выявили, что причина – некий серьзный конструктив ный недостаток. Комиссии заседали, юристы суетились.

Компания убытки нест, е в суд «таскают». Надо «ис правлять» все самолты. Да новые построить, – может быть, дешевле будет! Миллиарды долларов! И вот «Бо инг» предлагает (напоминаю, сюжет фантастический:

не хочу, чтобы меня, наоборот, по судам затаскали!):

давайте мы половину этой суммы пожертвуем на меди цину. Самолты будут летать те же самые: с дефектом. И один в год будет падать. Люди будут гибнуть. Человек двести. Но деньги наши спасут тысяч двадцать в год – не меньше! Таких же людей… Случись такое (в Америке) – никогда бы не разрешили компании «откупиться» и дальше использовать «опас ные» самолты, – хотя за «откуп» можно было бы спасти в десятки раз больше людей. Отказали бы, уби вая этим решением 19800 человек в год. В Калифорнии наконец казнили чернокожего писателя, всего-то заре завшего человека лет двадцать назад, – а Буш убил ты сячи одним вето на исследования по выращиванию органов! Но «убитые» – не «конкретные» люди, а «ста тистические». И что до них нашей морали, нашей жало сти, нашему сочувствию, которые воспитаны только на личном опыте – нашем и наших предков. Почему числительное «миллион» легко найти в словаре, – но находишь только пустое слово: слово, за которым ни чего нет? Миллион человек – это уже как «мотыль»:

неодушевлнная, неисчислимая, утратившая всякие признаки индивидуальности абстрактная субстанция.

Мораль тут бессильна. 20000 жертв или 20500? Округ лить! Разница – пятьсот жизней! – впечатляет куда меньше, чем подробности одной жестокости. Бездуш ные полицейские застрелили собачку, и маленькая девочка теперь вс время плачет… А плюшевый медве жонок, которого «при обыске смяли сапогами»? Я бы такого никогда не простил!

Разум помогает отвечать на вопрос «как». (Мудрость, между прочим, помогает не задавать этот вопрос!) А вот вопрос «зачем» – и вовсе смысла не имеет. Отвечать-то можно – но ответы куда хуже вопросов! – потому что «зашиты» (используя сленг программистов) в нашем мозге. Запрещнные вопросики. А зачем нам надо, чтобы жизнь продолжалась после нас? Нет никакого резона. Просто так запрограммирован мозг. И вс тут.

Например, генотип самца, оплодотворившего много са мок, имеет куда больший шанс в игре «Эволюция». По чему я расплачиваюсь за сладкие сны обезьяны? Не на до ругать неверных мужей! – они не виноваты, грешили моногочисленные пра-пра-пра… дедушки, питекантро пы и прочая древняя живность. А самке, наоборот, очень «криво», если самец озабочен не только е по томством. Отсюда – ревность. Да и самцу свой генотип передавать надо, и тут ничего хуже нет, чем если его самку другой оплодотворит. Но, кажется, моногамия побеждает в современном обществе? Победа «морали»

над «ценностями эволюции»? Так ли? О чм же тогда больше половины всей литературы?

Нежность Как я уже упоминал, эта книга продолжает «Чужое сто летие». Я поборол соблазн перетащить оттуда полтора десятка самых дорогих мне стихотворений, которые здесь бы вполне прижились. Многим они были бы даже ближе элегичностью и сентиментальностью – вместо интонационной перегруженности. Да ну, ещ чего! – достаньте и прочитайте, да? Но «Аэропорт», последнее стихотворение «Чужого столетия», по праву принадле жит этой книге. С него ей надо бы начинаться. Мне не хотелось сразу шокировать читателя, а вот добравшийся до этих строк поймт: оно – о нежности. Не о детской нежности к чему-то пушистому и тплому – о нежности взрослой, мучительной и беспощадной, выросшей из боли и грязи длинной жизни, из дрязг, неприятия, со блазна, предательства, нелюбви. Один великий поэт в частном письме возмущался моей строчкой «в тесноте простыней ли возились они, потели». Это я о Пушкине так! Он же – наше «вс»! Так вот он-то, думаю, за это меня ругать не стал бы. Потому что бывают плохие сти хи, но нет запретных тем. Потому что без этой «возни в постели», без каких-то постыдных и нелепых подробно стей не было бы и гениальных поэм Пушкина – чело века задрганного, едва ли адекватного, раздираемого вовсе не «высокими» соблазнами. Надо ли напоминать:

«…из какого сора…»? Не надо?

Аэропорт Передай генотип и умри.

Вот и вс. Только это… Юрий Колкер Помнишь Люську? (Я пью с утра, вот и чушь несу.) Как-то раз пацаны подловили е в лесу – и держали так, что и дрнуться не могла.

Пахло ветром и вереском;

пела, трудясь, пчела.

Было коже до дрожи странно касанье мха, и гортань была совершенно нема, суха.

И сначала один лишь слегка ей сжимал сосок, сам от страха взопрел и, бедняга, дышать не мог.

Но затем ей раздвинули ноги – да так, что ох! – во всю ширь развели, ну и как тут удержишь вздох.

Сердце билось внизу живота, и горела грудь.

Ну а дальше ты сам уж додумаешь что-нибудь.

Ты прости, мой дружок: я дразнюсь. Понимаешь ли… Ты же знаешь, зачем мы с тобой в этот мир пришли.

Был я робким очкариком, верным своей жене.

Но потом возмужал, и теперь уже даже не сосчитаю, во сколько же влажных и жарких лон сво впрыскивал семя. Как страшен и как смешон этот сон: протоплазмой запачканный шар… Не ной!

Ты почти настоящий, вот только что заводной.

Что сказать мне о жизни? Возня, мой малыш, возня.

Не Париж же мне снится, огнями меня маня?

Вот кому-то, к примеру, достался удел врача, и живт, молоточком в коленки стуча, стуча.

Слышал я: кто-то скачет и мчится сквозь хлад в ночи.

Кто-то бьтся в постели: «Забудься, шепчи, кричи».

Вроде начали в Чили добычу цветной руды?

Наплевать, замочили ли мэра Караганды!

Я сижу с недосыпа весь белый, как писсуар.

Жду, когда ж мой объявят рейс, пью Pinot Noir.

Может, мой самолт разобьтся. Скорее – нет.

Если Люську вдруг встретишь, ты ей передай привет.

Самолтик мой будет на взлте качаться над ржавым полем с узором запутанных автострад.

Мой игрушечный дом под крылом проплывт, дрожа.

И мучительной нежностью будет полна душа.

Две пуговицы У меня был плюшевый медведь. Не в детстве, нет – совсем недавно. Никому не позволю смеяться! К сожа лению, сейчас медведь живт не со мной: так женщины, расставаясь с нами, забирают и детей.

Я ведь прекрасно знал, что внутри у медведя – вата, а глаза, которыми он на меня так внимательно и умильно смотрел, ничего не видят: они сделаны из пуговиц.

Но, может быть, загорись мой дом, я бы бросился спасать не документы, а эту тряпочку, набитую ватой, с двумя пришитыми пуговицами. Потому что мы облада ем чудовищной способностью одушевлять. Язычество какое-то! И не только вещи. Людей. Особенно тех, кого любим. Я беседую с отражениями в мом сознании. Это очень важно. Мы ведь говорим с теми, кого уже нет, ко гда приходим на кладбище, да? Да и не только. Я живу в мире воображаемых душ. Так чем же тогда мой медве жонок хуже?

Стыдно ли сорокадвухлетнему мужчине, отнюдь не на ивному и весьма жсткому «по жизни», поместить в книжку портрет своего игрушечного медведя? Ничего не побоюсь: вот он.

Вместо посвящения Недавно мой друг (замечательный поэт, между прочим) высказался в письме – а электронная почта плюс по вальная эмиграция возродили эпистолярный жанр, – что «Колыбельная для дочки» выиграла бы от «приме чаний домашнего свойства». Попросил «поколдовать над ней ещ». И добавил, что еврея уместнее сравнивать с Давидом, а не с Бонапартом. Волшебную палочку я за бросил на антресоль. Ну а примечания – вот они.

Я укладываю свою дочку спать. Бормочу что-то про себя, так строфы на две, а потом рассказываю грустную сказку про немолодого человека, умирающего в больни це в Хайфе, и про девушку, в него влюблнную. Конечно, когда дочка окончательно засыпает, я так и продолжаю говорить сам с собой. А ещ на веранду умудряется при скакать жабнок. И сразу становится очевидно, что это – наша дача в уже упоминавшейся мной Горьковской, а не американский дом, – тем более что не под рыбьими же взглядами живших там, слава богу временно, тогда людей я бы сочинял колыбельную своему детнышу?

Впрочем, сначала я пытаюсь поговорить с дочкой про игрушечного мишку. «Повзрослевший» ребнок с пре зрением отвергает «детскую» тему, и продолжаю я этот разговор, когда она уже спит. Про ту же девушку, подур невшую лет через пятнадцать и плачущую над обгорев шей плюшевой игрушкой. Пожар случился, наверное, – но что-то удалось спасти. Я готов поспорить, что это – медвежонок! И вот это уже вовсе не детский разговор.

Это – разговор про одушевление предмета любви, а зна чит – и про е сущность.

Надо ли объяснять, что умирающий еврей – фальши вый;

как я – фальшивый американец. И вместо Талмуда лежали у него на тумбочке, наверное, те же Толстой и Достоевский. А ещ подумайте про «сто дней». Ну, от чего вс-таки не очень старый человек умирает, зная, что до лета «не дотянет»? Предположим, от рака: ре миссии, надежды. Такой вот «Бонапарт».

При чем тут Хайфа? Я написал это стихотворение, вер нувшись из Израиля. В квартале от моей гостиницы взорвали ресторан. И в том числе – большинство друзей человека, которому его невеста сюрприз сделала: при гласила их на его день рождения. Мне рассказали – я ведь даже фотографии его не видел. И взрыва не слы шал: был в душе. Потом, да, выли сирены. Но, не при гласи меня мой друг в тот вечер на ужин, да ещ и не выдай с собой бутылочку вина («чтобы было»), – может быть, я бы в этот ресторанчик и потащился: пропустить рюмочку перед сном. Но так не случилось. Я поужинал в хорошей компании;

потом выпил свой «good night drink» в номере;

и даже не испугался, потому что ниче го не слышал: мылся. Такие дела.

Есть, есть и другие «домашние» подробности, угадать которые невозможно. Моя бабушка, которую дочка очень любила, умирала тогда в больнице. В этом вс и дело.

Случилось так, что у меня было три бабушки. Я сначала и не знал, кто – родные. Они были очень добрыми людьми. Одна – немножко сумасшедшей. Она расска зывала мне, как ей в детстве было жалко голеньких ля гушат, и она шила им рубашки. А потом ей показалось, что валяющиеся бутылки ещ более голые, и она тоже мастерила им наряды. То были нелгкие годы, и плю шевых медвежат у моих бабушек не было.

Я виноват перед своими бабушками. Хотя, живи я снова – наверное, и прожил бы так же, – а иначе это был бы не я. Увы. Памяти моих бабушек я и посвящаю эту кни гу – хотя и сомневаюсь, что она бы им понравилась.

Волшебное чудо науки А жаба жила у меня в террариуме восемь лет. Я покупал ей мотыля на Кондратьевском рынке. Кормил с палоч ки от эскимо. Жаба так обленилась, что просто разевала рот, и я туда вываливал порцию комариных личинок.

Лет пять жаба просидела на одном камне. Я часто о ней вспоминал, когда захаживал в гости к огромной осьми ножихе в Вашингтонский зоопарк. Почти единственный экспонат, сердившийся на мои «рожи». Она краснела, надувалась. Недавно вот умерла… Но вернмся лет на тридцать назад.

Тогда я приобрл на том же рынке двух аксолотлей. Та кие, знаете, огромные тритоны – ну, вроде как ящерицы с лягушачьей кожей – пусть только зоологи этого не чи тают! – живущие в воде. С кустистыми жабрами. И про читал я в книжке, что аксолотль – не самостоятельный вид, а личинка. Неотеническая – которая размножаться может. Вроде половозрелого головастика, которому «не с руки» становиться лягушкой. Но вот если давать аксо лотлям гормон щитовидной железы, то они превратятся в саламандр!

Выклянчил я у бабушки моего друга рецепт на тиреои дин – гормон щитовидки. Таблетки были в оболочке, я их давил в ложке, выковыривал «начинку». Подмеши вал в колбаски из мясного фарша: о, кто поставит памятник за долготерпение моим родителям? Дозиров ки прикинул на глаз. Попробовал две разные. Одна (или один?) из моих аксолотлей померла от зоба.

Понятное дело. А вторая – превратилась! Правда, не в саламандру, а в пятнистую амбистому, – но вы их едва ли отличите. Жабры сбросила и выползла на сушу.

А я познакомился с волшебным чудом науки.

Любопытно, что знал про щитовидную железу Корта сар, когда писал свой рассказ «Аксолотль»?

Осьминог и шутки эволюции Ну, кто наши предки? Пресмыкающиеся, земноводные, рыбы. А у осьминога – мидии да слизняки. Наш общий пращур был каким-то совсем древним и простым созда нием. У осьминога даже рот получился в процессе эволюции там, где у нас совсем наоборот. Хотя, замечу, это осьминог называется «первичноротым», а уж мы, извините, – «вторично…». М-да.

Итак, эволюция, разветвившись в самом начале, поста вила три эксперимента. Шарлатански говоря, организ мы можно изготавливать со скелетом внутри (как у меня, например), снаружи (паучки всякие, раки там, мухи – да ну их), и вовсе без скелета. Какие же «шедев ры» мы видим сегодня?

Один – это «мы»: человеки. Другой – организмы-коло нии: термиты, например. Но о них мы ещ поговорим отдельно. А третий – осьминоги.

Многие миллионы лет природа создавала уникальные органы – наши глаза и мозги. Впору гордиться… приро дой. И, начав с каких-то комочков слизи, совершенно независимо изготовила их дважды: только зоолог отли чит глаз осьминога от человеческого. Как такое возмож но? Ууууу! А третий эксперимент привл к фасеточному глазу насекомых: только слепой не увидит чудовищной разницы. Но у осьминога – и сетчатка и хрусталик и зрачок. И человеческую мимику может понимать – та кая вот устрица… И орудиями пользуется. Наверное, поумнее собаки будет (хотя это тот же вечный вопрос: а как сравнивать?).

Миллионы веков наш род и осьминожий развивались почти независимо. И человек стал «царм природы»

всего несколько тысячелетий назад. Крошечные доли процента. Может быть, опоздай мы самую малость – и не мы бы их в зоопарках рассматривали. Может быть.

Дети и водородная бомба Может быть, мо самое трагическое стихотворение – «Серафим». И «ключи» там – Ходасевича (и пенсне подразумевается), и обезьянка – из мультфильма, а вот беда – моя, не придуманная, экзистенциальная, а самая что ни на есть взаправдашняя: лишний вес. Эволюция нас изготавливала, чтобы мы на мамонтов охотились и генотип передавали – и более ни для чего. Не рассчита ны мы на жизнь в отапливаемой квартире да ещ и с полным холодильником.

Мы – дети, игравшие в песочнице, и нашедшие мину.

Мы – неандертальцы, которым подарили водородную бомбу. Бомба-то – настоящая, это вам не «глюк» в ком пьютерной игре наковырять. Мне – страшно. Потому что разум никак запланирован не был. И опаснее мины я не знаю. Тут поговорим про термитов.

Про термитник надо думать как про единый организм.

Потому что нет такой задачи: выживание отдельного термита. Это как выживание одной клеточки вашей ко жи. Да и бог с ней, лишь бы вы были здоровы! Заметим, что в организмах-колониях насекомые и дифференци рованы почти так же, как наши клетки.

Но вот ведь незадача. Термитников-то – масса. Как и муравейников. А человечество – одно. И за последний век оно тоже превратилось в «термитник». Даже 50 лет тому я бы его скорее червяку уподобил: отрежешь поло вину – другая живт. А теперь это – сложный организм, который и погибнуть может целиком. А тут ещ и уче ные всяких хищных вещей понапридумывали.

Любой специалист по популяционной динамике вам скажет, что вид со слишком маленьким количеством особей выжить не может. Хотя бы из-за статистических флуктуаций. Не было «затерянного мира». А тут и вооб ще – особь-то всего одна… То-то я и беспокоюсь… Защита Лужина Как вы уже наверняка заметили, на протяжении всей книги меня мучает вопрос – а материальна ли природа души? То «да» скажу, то «нет». Попробуем вот как.

Набоков, сам блестящий шахматист, считал шахматы одной из вершин человеческого творчества. В них есть и вдохновение, и расчт, и удача, и психология, и интуи ция. Можно ли сочинять хорошие стихи, не имея души?

А играть в шахматы? Для Набокова, рискну предполо жить, ответы были бы одинаковыми.

И вот человек создат машину. Нет, оговоримся: маши ну создат Человечество. Это такой новый творец – са мый страшный конкурент человеческого творчества.



Pages:   || 2 |
 














 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.