авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ

В ОБЩЕСТВЕННОЙ ДИНАМИКЕ

СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

Битова Е.Г., Боров А.Х., Дзамихов К.Ф.

Эти заметки могут вызвать, по меньшей мере, два упрека. Во-

первых, что они недостаточно документированы (или вовсе не

документированы), чтобы можно было принять всерьез предложенные

в них интерпретации. Во-вторых, что они явным образом носят

односторонний характер.

И то и другое было бы, пожалуй, справедливо. Но ответ заключается

в том, что сам этот текст можно рассматривать как документ, как отчет о личном опыте людей, живущих и работающих в географическом центре Северного Кавказа. Односторонность же протекает из нашего сознательного стремления подчеркнуть одну, определенную сторону событий, большей частью упускаемую из вида при обсуждении кавказских проблем. Причем наиболее интересны, с нашей точки зрения, познавательные возможности такого подхода и к "проблеме" Северного Кавказа, и к его проблемам.

В самом деле, практически каждое событие, явление, тема, затронутые в этих заметках, свидетельствуют о том, сколько вопросов требуют специального исследования, прежде чем выносить вердикты и рекомендации. Предметный указатель к статье мог бы выглядеть как каталог научных проблем.

Наиболее поразительный результат наблюдений за публикациями последних лет по "актуальной" северокавказской проблематике заключается в том, что в них невозможно обнаружить представление о наличии неисследованных явлений и постановку соответствующих вопросов. Есть только ответы и решения. Но достаточно сформулировать задачу - понимать и описать Северный Кавказ кок интегральную часть российского общества, чтобы сразу увидеть целую программу необходимых исследований. Не менее интересен другой вопрос: если Северный Кавказ есть часть российского общества (так же как Москва или Нижний Новгород), то как следует понимать и описывать российское общество в целом?

1. Минимум необходимых сведений Принятое ранее административное и экономическое районирование Российской Федерации относило к северокавказскому региону административно-территориальные единицы, южные границы которых проходили по Главному Кавказскому хребту: Дагестанскую, Чечено-Ингушскую, Северо Осетинскую, Кабардино-Балкарскую автономные республики, а также Краснодарский и Ставропольский края, включавшие, соответственно, Адыгейскую и Карачаево-Черкесскую автономные области. Однако в последние годы - и уже это обращает на себя внимание - содержание понятия Северный Кавказ, как правило, сводится к совокупности национально-государственных образований собственно северокавказских народов. Из того же будем исходить в дальнейшем изложении и мы. В настоящее время - это семь республик: Дагестан, Чечня, Ингушетия, Северная Осетия, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкессия, Адыгея.

Географически они занимают полосу предгорных и горных районов северного склона Большого Кавказского хребта от западного побережья Каспийского моря и почти до северо восточного побережья Черного моря. Территория Дагестана простирается на южную часть Прикаспийской низменности, а Республика Адыгея отделена от сплошной полосы национальных республик и представляет собой анклав на территории Краснодарского края.

Этнодемографическая карта региона характеризуется весьма высокой плотностью населения и контактным проживанием на ограниченной территории большого числа различных этнических групп. По данным переписи 1989г. численность северокавказских народов тюркской языковой группы (карачаевцы, балкарцы, кумыки, ногайцы) составляла около 550 тыс.;

вайнахской группы свыше 1 млн. (чеченцев - свыше 828 тыс., ингушей - свыше тыс.);

дагестанской группы (аварцы, даргинцы, лакцы, лезгины и др.) - 1 млн. 258 тыс.;

иранской группы (осетины)- свыше 358 тыс.

При этом во всех республиках, кроме Карачаево-Черкессии и Адыгеи,титульные народы составляют абсолютное (свыше 50%) большинство населения. Наиболее крупный массив исторически "некоренного" населения, уступающий по численности только титульным народам в пяти республиках и превосходящий их в двух вышеназванных, образуют русские (включая Кубанских, Терских и Гребенских казаков).

Почти все народы Северного Кавказа исповедуют ислам (только среди осетин большинство населения - христиане православного толка). Но недифференцированное представление об особой значимости исламского фактора в регионе было бы ошибочным.

В этом отношении между Адыгеей, Карачаево-Черкессией и Кабардино-Балкарией - с одной стороны, Дагестаном, Чечней и Ингушетией - с другой, наблюдаются существенные различия. В рамках социокультурных систем народов в первой из этих групп исламские принципы регулирования общественной жизни так и не получили в свое время безусловного преобладания над нормами обычного права (адатами). Не успели укорениться, а затем были кардинально подорваны традиции богословской ортодоксии и общественного влияния мусульманского духовенства. Возможности мобилизации населения на основе исламских принципов или лозунгов представляются здесь крайне незначительными. Более глубокие и прочные традиции массового влияния имеет мусульманская религия во второй группе республик. Но вряд ли и здесь можно говорить о наличии серьезных предпосылок для исламского фундаментализма.

Геополитический аспект проблем региона связан прежде всего с его нынешним пограничным положением, причем прилегающие к нему с юга государства Закавказья остаются все еще ареной нестабильности и локальных конфликтов. Более того, имеются специфические факторы, усиливающие воздействие этих конфликтов на ситуацию в республиках Северного Кавказа. Речь идет о наличии разделенных государственными границами (осетины, лезгины) либо этнически родственных народов (абхазы), которые вовлечены в конфликты и напряженные коллизии с правящими кругами государств Закавказья. Кроме того, Северный Кавказ вновь становится зоной повышенного внимания со стороны таких стран исламского мира, как Турция и Иран. Вместе с тем весь юг России, включая интересующий нас регион, представляет собой вытянутый и достаточно узкий коридор между Украиной и Казахстаном, который должен обеспечивать весьма важные экономические и военно-политические стратегические интересы России в бассейнах Черного и Каспийского морей.

В историко-политическом плане наиболее значимыми представляются следующие моменты. Во-первых, процесс включения региона в административно-политическую систему Российского государства завершился достаточно поздно (1860-е годы). Во-вторых, это было результатом военно-колонизационной экспансии царизма и фактически столетней истребительной войны с наиболее многочисленными народами Северного Кавказа адыгами, чеченцами и ингушами, народами Дагестана. Более того, на исходе и по окончании Кавказской войны царизмом были приняты меры к принудительному массовому переселению горцев в пределы Османской империи с целью "очищения края от непокорного населения". За 1859-1865 гг. было выселено около 500 тыс. адыгов, около 50 тыс. абхазов и абазин, свыше 20 тыс.

чеченцев и т.д. Переселение сопровождалось массовой (до 50%) гибелью людей. В-третьих, титульные народы четырех нынешних республик Северного Кавказа подверглись репрессиям в виде поголовной депортации в годы сталинского режима. Это карачаевцы, балкарцы, ингуши, чеченцы.

С другой стороны, особенности исторического существования и развития народов Северного Кавказа способствовали формированию достаточно высокого уровня и зрелых форм национального самосознания. Прежде всего, сама этнолингвистическая пестрота региона и относительная локализованность народов вызвали раннее становление обозримых этнокультурных пространств и соответствующего осознания своей этнической идентичности. Затем три четверти века обладания различными формами национальной государственности заложили в общественном сознании народов Северного Кавказа основы собственно национального самосознания, имеющего, наряду с этническими, политическое и гражданское наполнение. Решающую роль здесь сыграло резонирующее взаимодействие мощного модернизационного рывка, совершенного ими в послевоенные десятилетия, и символической значимости атрибутов национального государства. Наконец, в последние годы народы региона обрели опыт национальной государственно-политической самодеятельности, хотя и различный по содержанию и итогам.

Северная Осетия, Кабардино-Балкария, Дагестан приняли декларации о государственном суверенитете в составе РФ. Адыгея и Карачаево-Черкессия отказались от статуса автономных областей и стали республиками, государствами в составе РФ. Ингушетия вышла из состава Чечено-Ингушской республики и стала республикой, государством в составе РФ. Чеченская республика заявила о своем полном государственном суверенитете и независимости.

2. Северный Кавказ глазами политиков и политологов Эмпирическая база большей части широкодоступных аналитических публикаций и разработок по северокавказской проблематике, как правило, не намного шире приведенных выше общих сведений. Однако исходящий от официальных лиц, политических деятелей и комментаторов набор вариантов концептуализации этих проблем и нормативных суждений этического, политического, конституционно-правового характера весьма широк. И он, пожалуй, вполне иллюстрирует методологическую проблему соотношения языка описаний и действительности, анализ которой был предложен недавно применительно к карабахскому конфликту. И в нашем случае можно сказать, что практически каждая "реальная" политическая проблема обрастает мифологизированным шлейфом, что "сама реальность выступает в форме своего отражения, уже структурированного в соответствии с некоторой концептуальной схемой или такого описания, которое имплицитно предполагает схему решения, приемлемого для той или иной стороны..."(1) Реалии и проблемы Северного Кавказа в политических и аналитических выступлениях воспроизводятся весьма обеднённо.

Фактически наиболее общей характеристикой таких выступлений является своего рода редукционизм. В самом деле, из всего многообразия проблем региона серьезное внимание уделяется только этнополитическим и геополитическим проблемам. Их анализ, в свою очередь, ограничивается рассмотрением текущей ситуации.

При этом на первый план неизменно выводятся ее Кризисные или конфликтные компоненты. В итоге и проблемы, и обстановка в целом моделируются, как правило, по экстремальным формам их проявления, и создается впечатление, что именно они являются "нормой" общественно-политической жизни на Северном Кавказе.

Но сама логика и язык "кризисного" и "конфликтного" мышления снижают ценность аналитических выводов, которые замыкаются на краткосрочную перспективу и сводятся к рекомендациям по поводу весьма узкого набора возможных действий государственной власти в той или иной ситуации.

Не менее существенно и показательно для современных подходов к северокавказской проблематике присутствие в них, чаще в неявной "предпосылочной" форме, следующих моментов.

Во-первых, представления о том, что Кавказ сам по себе объективно есть зона нестабильности и конфликтов. Они коренятся и спонтанно возникают из недр его этнодемографической, социокультурной, этнополитической структуры, исторически унаследованных проблем и враждебности к России. Представляя собой нарушение социокультурной и политической однородности государственного пространства, Северный Кавказ служит фактором, подрывающим общую социально-политическую стабильность в России.

Во-вторых, при убежденности во внутренней его конфликтности многие воспринимают регион только как некую социально политическую целостность, особую сущность. Внутренняя дифференцированность, социоэкономическая и социокультурная неоднородность (а не просто этнодемографическая пестрота) Северного Кавказа представляются второстепенными.

В-третьих, для наблюдателя на Кавказе достаточно очевидно, что многие авторы как бы походя совершают логическую операцию "отстранения" Кавказа, постулируя по сути дела, что Северный Кавказ - не Россия, но представляет собой проблему для России.

Чаще это проявляется в нюансах языка, но может выражаться и в достаточно явной форме. Так, в статье о конституционных проблемах федерализма можно прочитать, что национальные образования на карте России образуют три пояса, "окаймляющие" либо "рассекающие" преимущественно русские края и области и массивы территорий, где преобладает русское население (2).

Авторы другой недавней публикации по проблемам Юга России не только ограничивают его территорию Ростовской областью, Краснодарским и Ставропольским краями, но подчеркивают его пограничность и характеризуют как "стратегический "буфер", отделяющий Россию от "горячих точек" Северного Кавказа и Закавказья"(3).

Особенно далеко ведет логика чисто геополитического анализа.

В его рамках Северный Кавказ представляется частью растущей опасности, грозящей России с южного направления в связи с "экспансией агрессивного фундаментализма". Соответствующий сценарий выглядит следующим образом: " В случае падения Таджикистана на очереди окажутся Узбекистан, а затем южные (мусульманские) районы Казахстана. Однако все это явится лишь очередным, промежуточным плацдармом для последующего более мощного движения на север, на Россию. При этом вспомогательную роль будет играть давление со стороны Северного Кавказа. В перспективе эти два направления нацелены на то, чтобы соединиться в бассейне Нижней Волги и продолжать движение дальше, вверх по течению великой русской реки, разрезая таким образом Россию на две части- западную и восточную" (4).

Не вступая в обсуждение вопроса по существу (5), отметим здесь только два аспекта, которые нельзя обойти, когда сталкиваешься с воспроизведением северокавказской "реальности" лишь в функции отражения геополитических проблем.

Сформулируем их в виде допущений. Первое. Допустим, республики и народы Северного Кавказа приняли бы такое членение окружающего мира на однородные геополитические единицы, в котором теряется (как в приведенном примере) грань между внешним и внутренним для России пространством, теряется ее социально-политическая целостность. Второе. Допустим, верховная государственная власть стала бы воспринимать территориальные, этнические, конфессиональные и прочие компоненты российского общества и государства только в качестве тех же геополитических единиц, соотносимых с внешними угрозами. Это условно иллюстративные, "предельные" допущения и мы не намерены развивать все возможные здесь следствия. Подчеркнем, однако, что в контексте геополитического анализа для Северного Кавказа уже выдвигаются весьма императивно звучащие положения типа "живущие здесь разнообразные этносы имеют право на национально-культурную, но не государственную автономию" (6).

Разумеется, констатации и оценки, обобщения и рекомендации формулируются каждый раз в определенном контексте, в рамках которого они, видимо, объяснимы, оправданны либо операциональны. В конечном счете, все, о чем шла речь выше, можно объяснить исключительно "политическим" и сугубо прикладным характером выступлений и разработок. Они представляют собой, по сути дела, диалог экспертов с правящей элитой (в данном случае, неважно - лояльный или критический). В контексте такого рода дискурса Северный Кавказ - только объект политических воздействий, или даже политических манипуляций Но если ставить целью не столько лишний раз оспорить то, что "видят" здесь политики и политологи, сколько сделать видимым то, что они "не видят", необходимо выйти за пределы формального и прикладного политологического подхода. Необходимо включить в его рамки и методологическую рефлексию, и более широкое социетальное измерение, и исторический масштаб. В этом случае возникают, как кажется, и весьма существенные вопросы и продуктивные возможности анализа.

Достаточно ли интерпретировать современный исторический процесс в России на основе декларируемых идейно-политических принципов и целей деятельности правящей элиты? Правомерно ли при этом рассматривать, скажем, Северный Кавказ (и другие регионы) лишь в качестве отдельного "внешнего" феномена, осложняющего либерально-демократическое реформаторство? Не следует ли приложить более широкий угол зрения, охватывающий весь российский социально-политический континуум, его центр и периферию? Тогда, видимо, необходимо включать в содержательную характеристику идущих в российском обществе процессов все проявления и последствия политики реформаторского центра на всем социетальном пространстве, в. том числе на Северном Кавказе. И тогда становится очевидным, насколько продуктивным было бы уже сейчас применить интеллектуальный опыт реконструкций и интерпретации глобальных исторических процессов через призму "локальной истории".

Возможно, Северный Кавказ представляет в этом плане особый интерес.

С позиций "локальной истории" региона, пожалуй, очевидно, что большая часть изменений и процессов, коллизий и конфликтов здесь носит, строго говоря, не спонтанный, а привнесенный характер. С точки зрения истории региона бесспорно как раз первенство "политики", первенство процессов, совершавшихся в последние годы в лоне политического и культурно-идеологического центра российского общества. Может быть, это свидетельствует не о присущих Северному Кавказу и подавленных до поры до времени центробежных тенденциях, но о глубине интеграции локальных этносоциальных общностей и всего северокавказского социума в российское "большое" общество. Поэтому представляется оправданным и продуктивным взгляд на Северный Кавказ как зеркало современной российской революции.

3. Северный Кавказ как зеркало современной российской революции На самом деле, все основные явления и процессы, развивающиеся в последние годы на социальной этнической почве Северного Кавказа и составившие затем предмет озабоченности комментаторов и властей - суверенизация автономий, подъем этнонационализма, сепаратизм, межэтнические конфликты выступают как достаточно изоморфные по содержанию и идейно политическому оформлению переходные процессы, инициированные политикой перестройки и продолженные в постсоветской России. Они развивались, резонируя с революционно-реформаторской активностью современной правящей элиты, особенно на этапе "отвоевания" России у союзного центра.

Критика "уродливой иерархии народов" в системе национально государственного устройства СССР и идеи вхождения в союз "на равных" всех национально-государственных образований первоначально выдвигались Межрегиональной депутатской группой.

Волна суверенизации автономий последовала вслед за провозглашением суверенитета России в 1990 г., и это движение поощрялось тогда российским руководством. Характерно, что и в дальнейшем, когда открытые формы приобрел конфликт Президента и Верховного Совета, то в поисках союзников Р.И.

Хасбулатов апеллировал к "русским" областям и краям России, а Б.Н.Ельцин ориентировался на более тесные контакты с лидерами национальных республик (7).

Взаимосвязь идеологии и деятельности российских верхов с подъемом этнонациональных движений, конечно, неоднозначна, но вполне фиксируема. Более или менее широкую социальную базу в борьбе с союзным центром им обеспечили не только радикально-реформистские лозунги, но и мотивы русского национализма. С этой точки зрения вряд ли случайны результаты социологических опросов, свидетельствующие, что среди мировоззренческой категории "либералов", сторонников радикальных рыночных реформ тяготение к национально этнической идее вдвое выше, чем среди прочих россиян. Но в ходе борьбы против "империи" российское руководство широко стимулировало подъем национальных чувств и движений в автономиях. Здесь весьма уместно напомнить, что на президентских выборах 1991 г. Б.Н. Ельцин получил в республиках Северного Кавказа существенно более широкую поддержку, чем в среднем по России, где она составила 57,4% голосов. В Чечено-Ингушетии же за него проголосовали 76,7% избирателей, в Дагестане - 66%, в Кабардино-Балкарии - 63,9%. Данные по Карачаево-Черкессии (61,8%) выглядят весьма убедительно по сравнению с 46% по Ставропольскому краю в целом. В Адыгее, где за Б.Н.Ельцина был отдан 5 1 % (ниже среднероссийского), 73% населения составляют русские, и к тому же этот результат заметно выше, чем по Краснодарскому краю в целом (45,9%). Из всех республик Северного Кавказа с преобладанием титульных народов невысокую долю голосов (27,3%) он получил только в Северной Осетии, что отражало особую обеспокоенность здесь сохранением территориального статус-кво и недовольство позиций российского руководства в югоосетинском вопросе.

Что касается идей и лозунгов полной государственной независимости и выхода из состава Российской Федерации, что с позиций российской государственности воспринимается как сепаратизм и угроза территориальной целостности, то следовало бы подчеркнуть два момента. Во-первых, масштабы и степень влияния республик Северного Кавказа были сильно преувеличены в комментариях и, соответственно, в массовых представлениях россиян. Во-вторых, нельзя забывать, что в единственной из республик региона, где сторонники полной государственной независимости смогли прийти к власти - в Чечено-Ингушетии - это стало возможным лишь при благожелательной поддержке российских властей. Идеологические и политические мотивы такой благожелательности, проявленной в августе-сентябре 1991 г., вполне очевидны. Для наших целей важно другое. И только что упомянутый факт;

и дальнейшая линия Москвы в ходе развития "чеченского примера";

и стремление Ингушетии остаться в составе России, повлекшее разделение Чечено-Ингушской республики;

и внутренний раскол в чеченском обществе;

и незаразительность "чеченского примера" для других республик региона - взятые в совокупности, выразительно иллюстрируют реальное соотношение "спонтанных" и "индуцированных" (привнесенных) факторов этнополитического развития в регионе.

Если говорить об угрозе открытых межэтнических столкновений на Северном Кавказе и о единственном случае такого столкновения, реально имевшем место (осетино-ингушский конфликт), то и они в значительной степени были связаны с совокупностью идеологически и политически мотивизированных действий (или бездействия) российских властей. Прежде всего, речь должна идти о законе от 26 апреля 1991 г. "О реабилитации репрессированных народов". Положение закона о "территориальной реабилитации" фактически переводило общую проблему в ее наиболее болезненной части непосредственно в плоскость межэтнических отношений. Объявление "моратория" на реализацию государством этого положения повело только к росту напряженности, создавая ситуацию неопределенности и оставляя поле для самодеятельной активности заинтересованных сторон. Двусмысленность отношения российских властей к Чеченской республике, затяжка решения вопросов о статусе Ингушетии и формировании официальных властных структур на ее территории, явное попустительство интенсивному вооружению обеих сторон- сделали неизбежной кровавую развязку осени 1992 г. Но вот весьма выразительный штрих. Вслед за этими событиями под эгидой Совета Безопасности РФ и под руководством заместителя председателя Госкомнаца РФ был подготовлен доклад об этнополитической ситуации на Северном Кавказе. Касательно территориально-этнических споров в Кавказском регионе в нем можно было прочитать следующее:

"В любом случае разрешение территориальных споров между народами России есть дело самих этих народов". Разумеется, при дальнейших оговорках о создании условий "для мирного, цивилизованного разрешения споров".

Итак, представляется достаточно очевидным, что средоточением наиболее значимых событий, источником революционных новаций, основным фактором радикальной мобилизации выступал социополитический центр российского общества. Можно сказать, что процессы, протекавшие в последние годы в локальном северокавказском социуме, выражали его реакцию и адаптацию к радикальным изменениям в "окружающей" институционной и культурно-идеологической среде, превращаясь, в конечном итоге, в составную часть самих этих изменений.

Официальная и наиболее популярная в академическом мире концепция сводит их к совокупности преобразований, ориентированных на модернизацию российского общества формирование экономической системы рыночного типа, гражданского общества и правового демократического государства на базе принципов либерализма.

Несмотря на живучесть сугубо идеологизированных истолкований модернизационной концепции в последнее время все больше внимания уделяется анализу реального исторического опыта "переходного периода", совершенствуются эмпирические и концептуальные основы такого анализа. Наименее разработанными остаются те аспекты понимания переходных процессов, которые связаны с "многокультурностью" (в различных ее измерениях) российского общества и анализом отражения модернизационных начинаний в различных "субкультурах", не в последнюю очередь этнорегиональных. Между тем очевидно, что с точки зрения различных социокультурных сред эти начинания приобретают различное "значение" и ведут к различным последствиям.

Для северокавказского этнонационального конгломерата с его "спрессованной неоднородностью", с наличием явных и скрытых элементов архаики и традиционализма в контактирующих социокультурных системах специфическое значение приобретало все то, что могло вести к "возбуждению" этих элементов при одновременном ослаблении всей системы общественного порядка и потере "управляемости" этносоциальными процессами. Идеология и практика революционного реформаторства в России несли с собой достаточно много такого рода факторов. В результате современная российская революция "осовременивания" едва ли не в большей степени обернулась для народов Северного Кавказа вызовом архаизации.

Стоит, видимо, заметить, что в данном контексте эта констатация несет только аналитическую нагрузку.

4. Вызов архаизации Сошлемся поэтому на авторов, которые убеждены, "что преодоление госсоциализма образует для России конца XX в.

абсолютную необходимость, что с этим преодолением сопряжено высшее благо страны". Но при этом они указывают на "ловушки" в этом процессе, в том числе на негативные последствия разрушения политической системы госсоциализма, а именно - "чрезмерное ослабление всей ткани государственности, базовых устоев общественного порядка" (8). "Уничтожение власти и авторитета партийно-государственного аппарата в ситуации, когда экономика остается нерыночной, и когда все институты поддержания общественного порядка по-прежнему построены так, что способны эффективно работать лишь под воздействием "сверху", - пишут они, - такое уничтожение создало угрозу системам жизнедеятельности в каждой первичной клеточке общественного организма. Нормальное функционирование общественного организма нарушилось на всех уровнях - не только в Центре, но и на местах, в любом районе, поселении, предприятии" (9).

Неизбежным следствием, в известном смысле необходимой для северокавказского социума компенсирующей реакцией на разрушительные и дестабилизирующие воздействия стало хотя бы частичное восстановление социорегулятивных функций традиционных, "досовременных" моделей идентичности, ценностей, социальных ролей и институтов, ментальных структур и типов социального действия.

Этничность, как сознание принадлежности к этнической группе, как "весьма архаичный модус самоопределения", обнаружила себя на всем постсоветском пространстве в качестве наиболее устойчивой и надежной основы личной и групповой идентичности.

На Северном Кавказе этот процесс актуализации этничности с неизбежностью стал весьма интенсивным и приобретал дополнительные характеристики. Прежде всего, этничность здесь практически полностью соответствует матрице традиционной социокультурной системы. Установка на полное восстановление возможностей этнокультурного воспроизводства как бы "требовала" и ревитализации соответствующих традиционных институтов и ролей. Далее, при существенном сходстве базовых черт традиционной общественной организации и культуры, общности религии у народов Северного Кавказа проблема разграничения "мы-они" в этническом самосознании вылилась в представление о границах этнических территорий. Запутанность исторического наследия в этом вопросе и давление текущей политики (оглушительная критика и дезавуирование системы национально-государственного устройства, закон о реабилитации репрессированных народов и т.п.) вели к гипертрофированию значимости этнотерриториальной идентичности. Наконец, актуализация этничности порождала элементы психологического дистанционирования от российского государства, все более отождествляемого с государством русским. Между тем, можно утверждать, что в общественном сознании народов Северного Кавказа в предшествующий период уже складывались более сложные и современные конфигурации идентичности, многоуровневые, совмещавшие элементы этничности и гражданственности.

Интенсивное идеологическое воздействие на историческую память населения, апелляция к ней как фактору делегитимизации государственной и общественной системы советского социализма также имела особое влияние на ситуацию в регионе. Ведь актуализация исторической памяти как поля поисков идентичности и фундамента ориентации в современных общественных реалиях изначально формировалась новой политической элитой России в виде синдрома. Но такая избирательность исторической памяти навязывалась и своеобразным контекстом современной региональной политики российских властей, вернувшихся, казалось, к решению задач конца XVIII в. Сами риторические формулы рядоположения "Россия и Кавказ", или "кавказская политика России";

политическая практика, включавшая политическую игру, политическое лавирование между республиками и национальными группами, элитами и национальными движениями, региональными властями и оппозицией;

элементы "невмешательства", так же как и характер "вмешательства", сводившийся к использованию вооруженных контингентов - все это создавало впечатление, что государственная власть РФ не считает себя представителем народов Северного Кавказа, а намерена представлять некие внешние по отношению к ним российские интересы на Кавказе.

"Внешнеполитический" оттенок такой линии российской власти усиливался тем, что она порой действительно выглядела как продолжение и отражение ее "закавказской", т.е. действительно внешней политики. Не менее важно было назойливое акцентирование геополитического аспекта региональной политики и подчеркнутое внимание приоритетному укреплению Северо Кавказского военного округа. Наконец, чрезвычайно показательный аспект архаизаторского импульса в деятельности российского руководства на Северном Кавказе - его отношение к движению казачества. Фактически это отношение включало в себя готовность пойти навстречу требованиям восстановления статуса казачества как военно-служилого, "милитаризированного" сословия. Это было прямым стимулом к возрождению "милитаристских" элементов традиционного уклада жизни народов Северного Кавказа.

Архаизирующие аспекты экономических реформ и экономической политики последних лет также выражены достаточно сильно. Имеет место подрыв наиболее современных секторов производственной и научно-технической сферы и резкое снижение статуса соответствующих социально-профессиональных категорий. Происходит их вытеснение в более "отсталые" и традиционные сферы хозяйства. В целом резко возросла значимость для населения натурального самообеспечения на основе парцелльного сельскохозяйственного производства. Столь различные, но взаимосвязанные процессы, как ослабление социальных функций государства и развертывание свободной экономической самодеятельности, в том числе частного предпринимательства, привели к резкому повышению функциональности традиционных типов социальных связей и институтов, прежде всего, семейно-родственных, земляческих, клановых. Развал бюджетной сферы снижает социально интегративные функции российской государственности, ведет к размыванию социальных слоев, ориентированных в своей жизнедеятельности на стабильное и эффективное функционирование институтов социетального центра огромной страны. Дополняет картину дифференциация этих проявлений в различных этнических средах и тенденция к экономической самоорганизации населения в этнически однородных коллективах.

Подведем предварительный итог. На наш взгляд, имеется достаточно эмпирических и концептуальных оснований для того, чтобы трактовать общественно-политическую динамику республик Северного Кавказа в условиях современной российской революции как развернутый ответ локальных этносоциальных общностей на вызовы архаизации. Такой подход позволяет высказать по меньшей мере два следующих соображения.

Первое. Северокавказский регион, если рассматривать его в общем, как сложно структурированную целостность, обнаружил достаточно высокую степень устойчивости и "инертности" по отношению к архаизирующим общественную жизнь воздействиям.

Можно, пожалуй, считать, что в рамках общероссийского социально-политического пространства он не столько генерировал, сколько гасил в соответствующих специфических формах дестабилизирующие и конфликтогенные импульсы. Обнаружившая себя здесь мера упругости социальной ткани ставит под сомнение идеологические клише об отсутствии в посттоталитарной России даже начатков гражданского общества и свидетельствует о перспективности позитивного исследования реальных социокультурных предпосылок дальнейшей модернизации.

Второе. Опыт этих лет ясно продемонстрировал существенное внутреннее многообразие моделей общественно-политического развития республик региона. В ходе дальнейшего отслеживания и анализа протекающих в них социально-политических процессов продуктивно было бы изучать все то, чем они различаются, а не только констатировать то общее, что в них несомненно присутствует.

Эти соображения могут быть проиллюстрированы некоторыми наблюдениями за развитием общественно-политической ситуации в Кабардино-Балкарии.

5. Современность против архаики:

опыт Кабардино-Балкарии Прежде всего, Кабардино-Балкария в полной мере воплощает набор характеристик, обычно включаемых в кризисную и конфликтную северокавказскую "парадигму". Это небольшая республика с высокой плотностью населения и сложным этнодемографическим составом. Кабардинцы составляют около 45% населения, балкарцы- 9%, русские и представители других славянских народов - около 35%. Определенная часть русского населения двух районов - Терские казаки. Кабардино-Балкария относится к так называемым искусственным двунациональным государственным образованиям, в которых титульные народы кабардинцы и балкарцы - не находятся в этнолингвистическом родстве. Историческая память обоих народов хранит воспоминания о сложных периодах отношений с российским и советским государством - кавказской войне, сопровождавшейся массовым истреблением и изгнанием адыгейских народов, и депортации балкарского народа в 1944 г. И то и другое оценивается общественным сознанием этих народов как акты геноцида по отношению к ним. Ситуация конца 80-х и начала 90-х годов характеризовалась в КБР появлением и подъемом национальных движений всех народов республики, острой общественно политической борьбой, воздействием всех общественных процессов и потрясений, развивавшихся в стране. На повестку дня встали фундаментальные и взрывоопасные вопросы, по которым выражались полярные мнения. Они касались основ национального существования и государственного устройства - да или нет провозглашению суверенитета, паритетному представительству народов республики в парламенте, введению поста президента и президентским выборам и т.п. Съезд балкарского народа заявил о выходе из состава КБР и провозгласил создание Республики Балкария, после чего решение о восстановлении Республики Кабарда принял съезд кабардинского народа. В практическую плоскость встал вопрос о разделении республики, наиболее опасным аспектом которого была необходимость территориального размежевания. Развитие политической обстановки прошло и через другие критические точки, связанные с жестким и открытым противостоянием официальных властей и оппозиции в августе сентябре 1991 г. и в сентябре 1992 г.

Тем не менее, критический рубеж дестабилизации и насилия, сепаратизма и разрушения республики перейден не был. Локальное политическое общество и маленькое государство обнаружило весьма высокую устойчивость к дестабилизирующим и архаизирующим шоковым воздействиям.

Познавательная ценность анализа этого опыта усиливается тем обстоятельством, что реализовавшаяся здесь "мирная" и эволюционная модель общественно-политического развития в решающей степени вырабатывалась самостоятельно на основе "внутренних" социокультурных ресурсов и политических механизмов. Не политика федерального центра, а общественная "жизнь" республики сыграла здесь роль основного технологического процесса.

В республике не только не произошло смены правящей "номенклатурной" элиты, но и состав ее остался практически неизменным, пополнившись исключительно за счет ее собственного "резерва". Положение ее оказалось достаточно устойчивым, чтобы выдержать давление российских верхов и натиск собственной оппозиции после августа 1991 г.;

преодолеть взрыв массового недовольства кабардинского населения равнодушием властей к судьбе Абхазии и опасность открытого столкновения с национальной кабардинской оппозицией в сентябре 1992 г.;

погасить возможные последствия "рецессии" балкарских депутатов и избирателей в связи с введением поста президента. Более того, шаг за шагом происходило упрочение ее позиций и восстановление практически полного контроля над общественно-политической ситуацией в республике.

Разумеется, свою роль здесь сыграли факторы, тормозившие формирование эффективной и влиятельной контрэлиты: наличие широкой сети традиционных патрон-клиентских связей и низкий мобилизующий эффект радикально-реформистских лозунгов. Но дело далеко не сводится ни к "консерватизму", ни к традиционализму в собственном смысле слова. Прежде всего, не произошло раскола республиканской правящей элиты по этническому признаку, хотя давление соответствующего рода было весьма ощутимым. Политических лидеров КБР нельзя упрекнуть в том, что они в одночасье превратились из коммунистов в националистов. Республиканская элита оказалась достаточно консолидированной на некоей трансэтнической и в этом смысле более "современной" основе. Но этой основой не являлся и своего рода коммунистический догматизм. Ограничимся здесь сферой только политических критериев и укажем на то, что в течение 1992 г. сложился прочный политический альянс республиканского руководства с доминирующим президентски-правительственным крылом государственной власти, сохраняющийся и поныне.

Пожалуй, главной характеристикой курса политической элиты КБР последних лет можно считать равноудаленность от консервативной неподвижности и радикалистского шараханья, то есть своего рода вынужденный и прагматический оппортунизм, подразумевавший значительную гибкость.

Преемственность, единство, гибкость и оппортунизм политической элиты имели своим продолжением (или обратной стороной) высокую степень устойчивости и преемственности институтов государственной власти, при всех их формальных превращениях. Во многом этим объясняется, что в решении острейших этнополитических проблем в республике не могли возобладать крайние, экстремистские подходы, а межнациональная напряженность не вылилась в конфликты. В самом деле, когда официальные властные структуры принимали к рассмотрению спорные проблемы, это означало по сути переход инициативы в руки "традиционной" элиты, в среде которой нахождение компромиссов было существенно облегчено. Одновременно проблемы переводились из сферы принципиальных подходов ("да или нет", "все или ничего") в сферу поиска механизмов практической реализации, что позволяло ослабить их остроту и снизить накал общественного возбуждения. Ни один из основных вопросов не решался и не был решен помимо полномочных органов государственной власти. Но устойчивость легальных механизмов общественного управления и провал притязаний Национального совета балкарского народа и Конгресса кабардинского народа на осуществление властных полномочий имели и более глубокие социокультурные предпосылки.

Речь идет об упомянутой выше сложной структуре национального самосознания народов КБР, которая как бы "гасила" и ослабляла архаизирующее давление этнонационализма на общественную жизнь республики и не позволяла радикальным формам этнонациональной политической мобилизации обрести устойчивый массовый характер.

С одной стороны, продвинутость процессов этнонациональной консолидации народов республики неотделима от результатов предшествующей модернизации - формирования современной социально-профессиональной структуры общества и национальной интеллигенции, урбанизации и высокой степени социальной и географической мобильности в пределах республики, распространения индивидуалистических "достижительных" ценностей и ориентации на освоение "современной" (светской и интернациональной) культуры. С другой стороны, национальное самосознание, ощущение национального прогресса предполагают наличие устойчивой этнокультурной традиции как его основы и национальной государственности как его символического оформления.

Таким образом, весь комплекс национальных проблем и идей, этнонационального самосознания и мобилизации в Кабардино Балкарии нес в себе оппозицию "модернизма" и "традиции".

Развитие соответствующих процессов в сравнительно умеренных институализированных формах и их приемлемые в социальном и гуманитарном плане результаты определились сочетанием двух факторов: достаточно глубоким укоренением в социокультурной почве "современных" ценностей, символов и норм, а также особенностями традиционного национального этноса народов Кабардино-Балкарии.

В самом деле, ввиду далеко зашедших процессов культурной и языковой ассимиляции, наиболее острые и реальные проблемы коренятся в сфере условий воспроизводства этнокультурных основ национального существования. Но какие-либо национальные идеи "почвеннического", традиционалистского, антимодернистского характера практически не выдвигались и не имели шансов на успех в массовых слоях населения. То же самое относится к исламскому фундаментализму. Казалось бы, те группы населения, которые в наибольшей степени привержены традиционным этнокультурным ценностям, должны быть склонны к этнически мотивированной радикальной мобилизации. Но именно традиционные поведенческие нормы противоречили этому. Характерный факт: в той мере, в какой фиксируется общественная активность старейшин, они неизменно выступали сторонниками лояльных межэтнических отношений и порядка, противниками всяческого сепаратизма. Более молодые и образованные группы, способные следовать радикальным моделям политического поведения, соединяли мифологию и символику традиционной культуры с весьма "модернистскими" и даже "западническими" жизненными установками. Особо можно отметить, что в Кабардино-Балкарии не произошло ревитализации военизированных форм традиционного жизненного уклада. Характерно, что здесь либо совсем не имело место выдвижение "генералов" на роль национальных лидеров (у кабардинцев), либо обнаружилась слабая действенность "харизмы золотых погон" (у балкарцев).

Мифологизированные представления о возможностях национального процветания в условиях полной независимости имели определенное хождение. Но они сталкивались с весьма глубоко укоренным индивидуализмом и прагматизмом. Массовое сознание "требовало" установления связи выдвигающихся лозунгов, дебатирующихся этнонациональных проблем с реальными интересами, практическими жизненными потребностями.

Национальная мифология не смогла вытеснить или недолго подавить рационализм. Можно было бы заметить, что массовое общественное сознание народов КБР (не в пример экспертам) в конечном счете не поддавалось искусу редукционизма в восприятии сложных и многообразных этнонациональных проблем.

Подлинный национальный стресс и непредсказуемую реакцию у народов КБР могут вызвать, пожалуй, факторы, символизирующие окончательный подрыв возможностей воспроизводства этнокультурных основ своего национального существования и неминуемую интенсивную ассимиляцию, а именно - посягательство на национальную государственность и массированное демографическое давление, фрагментирующее этнолингвистическую и культурную среду, в которой только и возможно этнокультурное воспроизводство нации.

Опыт прошедших лет продемонстрировал приоритетность этнонациональной консолидации отдельных народов по сравнению с кавказской общностью и достаточно явную автономность протекания общественно-политических процессов в границах национальных республик. И это обстоятельство свидетельствует о существенном отрыве этнонациональной динамики от традиционалистских корней. В самом деле, традиционные культурные системы народов Северного Кавказа типологически и структурно весьма близки, если не едины. На это опираются гипотезы о существовании кавказского суперэтноса (10). Но характер и степень проявления "горской солидарности" в общественном сознании и политических акциях народов КБР раскрывают гораздо более сложную картину.

Прежде всего, почти автоматически солидарность и поддержка были обеспечены "малым" народам, сталкивавшимся с угрозой ассимиляции или ущемления прав и интересов со стороны "больших" народов. Но муссировавшиеся отдельными комментаторами гипотезы о возможности совместной борьбы кавказских народов против "общего врага"- России - были изначально несостоятельны.

Так, максимальная отзывчивость была проявлена кабардинским и другими адыгскими народами к родственным им в этнолингвистическом отношении абхазам в ходе грузино-абхазского конфликта. Еще раз подчеркнем - это была кульминация проявлений "горской солидарности". И здесь обращают на себя внимание два аспекта. Во-первых, ни малейшим образом не сказывался религиозный фактор (адыги-мусульмане, абхазы-христиане), что еще раз свидетельствует об ослабленности традиционалистских мотивов этнонациональной мобилизации. Во-вторых, солидарность направлялась на поддержку народа, выразившего желание войти в состав Российской Федерации. Непосредственной целью акций солидарности в самой республике было давление на официальные власти КБР и РФ, чтобы заставить их занять более определенную и активную позицию в грузино-абхазском конфликте.

Другие аспекты весьма сложной структуры национальной идентичности народов Кабардино-Балкарии высветило их отношение к "чеченскому кризису". На всех этапах его развития.

Здесь проявился, прежде всего, такой элемент массового национального сознания, как представление о суверенности всех народов Северного Кавказа и следование своего рода принципу "невмешательства во внутренние дела" других республик.

Провозглашение государственной независимости Чеченской республики вызвало одновременно благожелательный интерес и некоторый скептицизм. Внутреннее дистанцирование от сепаратистских лозунгов и акций вскоре наложилось на осознание серьезного конфликта внутри самой Чечни. В результате отношение общественного сознания народов КБР к чеченской проблеме характеризовалось определенной сдержанностью. Даже развязывание федеральной исполнительной властью кровопролитной военной акции не вызвало массового всплеска активной солидарности с Чеченской республикой. Между тем и сочувствие населению Чечни, и резкое неприятие варварских действий федеральных сил носили всеобщий характер. Нам представляется, что характер реакции на события в Чечне был сформирован двумя основными обстоятельствами. Во-первых, очевидностью раскола в среде самого чеченского народа и отчужденностью от практики дудаевского режима. Во-вторых, сознательно или неосознанно, но большинство кабардинцев и балкарцев отделяет свое отношение к господствующим в российском государстве политическим силам от отношения к самому российскому государству. Здесь, пожалуй, проявился сложный, многоуровневый характер структуры национальной идентичности современных кабардинцев и балкарцев, которая при всех внутренних напряжениях и подвижках последних лет сохранила свою базовую конфигурацию.

В той же мере не поддается упрощенному истолкованию характер воздействия "прошлого" на "настоящее", воплощенный в когнитивных, эмоциональных и функциональных измерениях исторической памяти народов КБР при том, что постановка ряда острых общественно-политических проблем напрямую выводилась из исторического прошлого. Прежде всего, историческая память как компонент личной и групповой идентичности в современных условиях не столько складывается на основе межпоколенной трансляции или традиций, сколько внедряется в сознание в виде квазинаучных интерпретаций, отражающих идеологию и политические интересы соответствующих групп. Историческая память народов Кабардино-Балкарии сегодня - это не вопрос этнографии, а вопрос о символических и коммуникативных аспектах жизни современного общества.

Мобилизация исторической памяти в качестве политического ресурса в условиях Кабардино-Балкарии имела достаточно поучительные результаты. Во-первых, в центре внимания оказался комплекс фактов и оценок, связанных с депортацией балкарцев в 1944 г., а также со столетней кавказской войной и геноцидом адыгов в XIX в. На этой основе активно формировался общий синдром жертвенности и права на компенсацию. Во-вторых, хотя в обоих случаях претензии должны были бы обращаться к Российской Федерации как правопреемнику и Российской империи, и СССР, на деле проблема приобрела иное звучание. Недовольство и требования "полной" реабилитации адресовались лидерами балкарского национального движения Кабардино-Балкарской Республике, и это принималось кабардинским населением на свой счет. Ответное педалирование факта геноцида адыгов должно было по сути дела уравновесить эти притязания и практически не связывалось с идеями восстановления независимости от России.

В-третьих, несмотря на то, что в территориальном споре полемика велась сугубо на историческом материале, в общественное сознание и кабардинцев, и балкарцев объективно (ввиду отсутствия) не мог быть внедрен ни один исторический факт, свидетельствующий о прошлых конфликтах (особенно вооруженных) между этими народами. Отсутствие в исторической памяти народов республики такого отягощающего наследия стало весьма важным фактором, умеряющим страсти. И последнее обстоятельство, которое важно учитывать.

Актуализация исторической проблемы репрессий была инициирована и базировалась на идеологическом комплексе антисталинизма-антикоммунизма, которого придерживается новая политическая элита страны, а поэтому служила основой не отчуждения балкарского национального движения от российского руководства, а апелляций к нему как к союзнику и гаранту реализации своих устремлений. Со своей стороны, историческая память кабардинского населения несет чрезвычайно глубокий и устойчивый пласт позитивного восприятия и отношения к России (военно-политический союз с русским государством, добровольно заключенный еще в середине XVI в. и скрепленный женитьбой Ивана IV на кабардинской княжне Марии Темрюковне;

заметное место на российской государственной службе выходцев из кабардинской феодальной аристократии Черкасских;

просветительская традиция в национальном культурном наследии, ориентированная на российскую государственность и освоение светской культуры тогдашней России;

память о Великой Отечественной войне;

реальный социально-экономический и культурный прогресс, достигнутый в составе России и т.д.).

Таким образом, актуализация исторической памяти использовалась национальными движениями в Кабардино-Балкарии для легитимизации своих притязаний на статус и ресурсы во взаимной конкуренции. В итоге, с точки зрения российской государственности она выполнила скорее политически интегративную функцию.

Обсуждение экономических и социальных аспектов рассматриваемого опыта можно было бы начать с вопроса - почему в сложнейших, казалось бы, этнодемографических условиях Кабардино-Балкарии удалось сравнительно безболезненно пройти через минное поле вопроса об этнотерриториальном размежевании, вопроса о земле? Часть возможного ответа видится в том, что здесь не произошло прямого наложения на этнополитическую коллизию хозяйственно-экономических жизненных интересов различных этнических групп.

Это позволяет предположить, что экономическая структура КБР имеет достаточно "передовой" и современный характер, а реакции населения на разрушительные процессы в экономической жизни далеко не исчерпываются возвращением к натуральному самообеспечению, т.е. "к земле". Напротив, наблюдается массовый всплеск экономической самодеятельности (частью которого является интенсификация товарного производства сельскохозяйственной продукции в индивидуальных хозяйствах) и массовое вовлечение в различные виды рыночной активности.

Сфера "материальной жизни" (в терминах Ф.Броделя) претерпела определенную реорганизацию, но сфера "экономики" (в его же терминах), т.е. рыночных отношений, переживает бум. Спорные земли, в частности, входят или прилегают к широкой полосе, пересекающей территорию республики с юго-востока на северо запад в центральной ее части вдоль автотранспортной и железнодорожной магистралей, соединяющих республику с внешним миром. Эта полоса, в которой сосредоточена львиная доля основных производственных фондов и распределительных структур, представляет собой зону многообразных экономических возможностей с плотной сетью трансэтнических рыночных и социальных связей, широко открытую внешнему миру. Она действует как своего рода аэродинамическая труба, втягивающая в сферу рыночной экономики все новые группы населения и сегменты территории республики.

Место, занимаемое в идущих трансформационных процессах традиционными социальными институтами народов Кабардино Балкарии, во многом определяется отмеченным выше. Небольшая территория КБР, плотность коммуникационных связей (в частности, хорошая сеть автодорог и высокий уровень автомобилизации) не оставляют места каким-либо изолированным и замкнутым анклавам патриархальности и традиционализма. В центральной полосе республики практически формируется некий аграрно урбанистический ареал, внутри которого проживание в городе или селе имеет весьма условное значение и не свидетельствует о содержании профессиональной или экономической активности человека. Он является пространством каждодневной мобильности значительной части населения республики. Интенсивное разрастание самих сел ведет к тому, что они утрачивают характер малых обществ или миров, где может иметь место непосредственная эмоциональная связь каждого с каждым. В итоге социальные роли и экономические функции все в меньшей степени определяются и регулируются в рамках локальных сообществ и родовых структур. Но речь должна идти не столько об ослаблении (тем более разрушении) семейных, родственных, земляческих связей, сколько об их глубокой модификации.

Все очевиднее становится символический характер главенства старейшин в семье и роде. Роль женщины в семейной экономике далеко выходит за рамки домашнего хозяйства или традиционной "работы" вне дома в прежний период. Земляческая взаимопомощь реализуется в большей степени не по соседству, а в делах и предприятиях вдали от дома. Словом, традиционные институты все более приобретают "открытый" или "разомкнутый" характер.

Происходят глубокие изменения в соотношении принятых внутри них ценностей. В общественной жизни народов КБР практически невозможно идентифицировать ячейки, ориентированные исключительно на воспроизводство традиционных структур, отношений и ценностей. Доминирующий характер приобретает ориентация на социальную мобильность и экономический успех.

Ресурсы традиционных структур, лояльностей и норм подчиняются этим целям. Характерно, например, что в семьях кабардинцев и балкарцев сохраняется устойчивое представление о высокой социальной ценности образования для детей.

Весь этот комплекс социокультурных предпосылок дальнейшей модернизации в Кабардино-Балкарии накоплен в ходе исторического развития традиционной социоцивилизационной системы ее народов. Его потенциал реализовался с конца 80-х годов двояко - как фактор противодействия архаизаторским тенденциям, сопровождающим период исторической ломки нашего общества;

и как источник развития в меру создающихся в переходных условиях возможностей, как механизм внедрения в основные ячейки кабардино-балкарского социума "социально значимых инноваций", отражающих историческую тенденцию современного развития.

1. Золян СТ. Описание регионального конфликта как методологическая проблема // Полис. 1994.N2. С. 2. Шейнис В.Л. Национальные проблемы и конституционная реформа в Российской Федерации // Полис. 1993. N3.C. 3. Колосов В.А., Криндач А.Д. Тенденции постсоветского развития массового сознания и политическая культура Юга России // Полис. 1994.

N6.C. 4. Могилевкин И. Россия недооценивает опасность, идущую с Юга /,/ Независимая газета. 1994. 15 сентября. N176.

5. См. глубокий анализ проблемы у К.С.Гаджиева: Гаджиев К.

Геополитические перспективы Кавказа в стратегии России // МЭ и МО.

1993. N9.

6. Ильин В.В. Россия и Европа - путь в будущее: вместе или врозь (политические заметки о России и ее национальных интересах) // Вестник МГУ. Серия 12. Социально-политические исследования. 1994. N6. С.28.

7. Бусыгина И. Региональное измерение политического кризиса в России // МЭ и МО. 1994. N5. С.7.

8. Гордон Л.А., Плискевич Н.М. Развилки и ловушки переходного периода // Полис. 1994. N4. С.85.

9. Там же.

10. Кцоева ГУ. Кавказский суперэтнос // Эхо Кавказа. 1994. N.2.



 














 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.