авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


ФЕДОР СТЕПУН

ВСТРЕЧИ

ДОСТОЕВСКИЙ

Л. ТОЛСТОЙ

БУНИН-ЗАЙЦЕВ

В.ИВАНОВ-БЕЛЫЙ

ЛЕОНОВ

ФЕДОР СТЕПУН

ВСТРЕЧИ

л. толстой

ДОСТОЕВСКИЙ -

БУНИН - ЗАЙЦЕВ - В. ИВАНОВ

БЕЛЫЙ - ЛЕОНОВ

Товарищество Зарубежных Писателей

Мюнхен

Склад издания:

Г. Андреев, Мюнхен 19, Ренаташтрассе 77

Satz und Druck: Leo Andrejeff, Mnchen 5, Kohlstrae 3 b. Tel. 29 51 3« Я долго думал, прикидывал, к а к мне озаглавить свою кни гу. Удачно только то название, которое является как бы портретом книги, указанием на ее сущность. Такого, вполне меня удовлетворяющего названия, я найти не мог. Причина этого, конечно, в том, что предлагаемые читателю страни цы представляют собой если не обычный сборник разноха рактерных, мало чем друг с другом связанных статей, то все же и не целостно задуманную и в сравнительно корот кое время написанную работу, а ряд тематически перекли кающихся друг с другом статей, которые писались на про тяжении почти что сорока лет. Литературоведам может быть будет интересно проследить разницу стиля и словаря меж ду самой ранней статьей, которой заканчивается сборник, и самой последней, к восьмидесятилетию Б. К. Зайцева. Ста тьи писались по разным поводам, перепечатываю я их со знательно почти без изменений. Вычеркнуто только несколь ко мест из первой статьи о Достоевском, которые встре чаются и во второй — о «Бесах».

Все эти;

статьи, кроме посвященной Б. К. Зайцеву, вы шли и по-немецки. Статья о Вячеславе Иванове — также и по-итальянски.

После долгих исканий я решил назвать свою книгу «Встречи». Встречи бывают весьма разные: мимолетные и вековечные. Бывают и такие мимолетные, что остаются на всю жизнь незабвенными. В моей памяти, у ж е давно немо лодого человека, много самых разнообразных встреч. В предлагаемую вниманию читателя книгу я включил толь ко наиболее для меня важные. Среди них и две встречи с великими тенями прошлого — с Достоевским и Толстым.

Обоих писателей я, конечно, читал еще на школьной ска мье. И чуть даже не был исключен из школы за то, что от казался отвечать учителю зоологии на вопрос: правильно ли мой товарищ описывает коровий желудок, мотивируя свой отказ тем, что мне некогда слушать неверные ответы, так как я читаю «Анну Каренину». Настоящие углубленные встречи с обоими писателями произошли, однако, позднее, уже после революции, когда я в качестве немецкого про фессора готовил курс по социологии русской литературы.

Этим объясняется тематика и окрашенность моих обеих ста тей о Достоевском: первая говорит об отношении Достоев ского к России и Европе, вторая — о революционном бес новании России. По-новому увидал я после революции и Толстого. Читая его раньше, я еще не чувствовал устрашаю щей глубины его отрицания церкви и двусмысленной пере клички между его анархической этикой и большевистским отрицанием всякой этики.

С творчеством Бунина я познакомился весьма рано;

ве роятно, в зиму 1912-1913 года я читал о нем доклад в лите ратурно-художественном кружке, — доклад был впослед ствии, если не ошибаюсь, напечатан в «Северных записках».

Когда мы уже крепко дружили с Иваном Алексеевичем, он как-то вспомнил мою статью и погрозил мне пальцем. Оче видно в ней было что-то, что ему не понравилось. Потом он считал меня своим лучшим читателем и критиком. В моем дрезденском архиве сгорело его письмо-, в нем он бла годарил меня за анализ «Митиной любви»: он писал, что я L вскрыл глубины, о которых он и не думал, когда писал свой роман.

В эмиграции мы встречались с Буниным одно время поч ти каждый год, в Грасе на французской Ривьере. Встре чаясь, мы часто и много спорили, прежде всего о Достоев ском, которого он не любил и безоговорочно отрицал, как и Блока, которого ни ухом, ни духом не слышал. В искрен ность его отрицания мне· все не верилось, но в конце кон цов пришлось поверить. Повторять его суждения об обоих писателях не хочется, да и не стоит: у ж очень они были не лепы. Но сам он, даже и тогда, когда отрицал своих вра гов, был минутами великолепен.

Хорошо помню, к а к однажды, у ж е после полуночи, я шел мимо его дачи. Увидав в окне свет, я посвистел. Он быстро сбежал по лестнице, еще полный той жизни, которую тво рил, и словно не отрываясь от рукописи, продолжал писать вслух. Это была непередаваемая ворожба: он исходил светом вдохновения, был как облаком охвачен им.

Последний раз я видел Ивана Алексеевича незадолго до смерти. Это было страшно. Смерть у ж е явно молчала, до жидаясь, в нем, а он все еще ж и л в привычной для него жизненной суете. Зорко говорил о литературе и зло о това ршцах-писателях.

Личное знакомство- с Борисом Константиновичем Зайце вым началось раньше, чем с Буниным. Несколько раз мы встречались в Москве, но, правда, всегда мимолетно. При езжая из Германии в Париж, мы с женой неизменно за ходили к Зайцевым, в их скромную, по-интеллигентски рус скую, но исполненную какой-то сверхинтеллигентной ду ховности квартиру. Уходя, после тихих бесед, уносили с со бой радость, что, вот, есть в Париже что-то свое.

Для меня это чувство своего после прочтения автобио графических вещей Бориса Константиновича усилилось общими воспоминаниями о Калужской губернии, в которой мы провели наше детство и юность, о городе Калуге, об Оке, о пароме через нее. Солдатское слово «земляк» при обрело для меня вдруг какое-то новое содержание. Несмот ря на эту душевно-бытовую близость, мое общение с Зай цевым не было (столь близким, как с Буниным. Это прежде всего объясняется тем, что, приезжая из Германии во Фран цию, мы после краткого пребывания в Париже уезжали на Ривьеру, к главе «Современных записок» И. И. Фондамин скому.

Первая встреча с Вячеславом Ивановым была исключи тельно интересна, глубока и тепла. Приехав из Москвы в Петербург читать доклад в религиозно-философском обще стве, я зашел к знаменитому поэту и ученому, чтобы по знакомиться, и по его предложению сразу же остался по гостить в, его- знаменитой башне, где и познакомился с це лым рядом поэтов.

Навсегда остался я благодарен Вячеславу Иванову за нЭ" ши глубокие ночньге беседы. Он только что выпустил в «Мусагете» свой «Суд огня» (Cor anciens), посвященный па мяти его ж е н ы Зиновьевой-Аннибал, — а я познакомился с ним спустя два года' после неожиданной смерти моей пер вой жены.

Последним грустным свиданием с Вячеславом Ивановым была встреча в Москве. Мы с женой работали, вместе с ее братьями и сестрами, на остатках имения ее родителей. Вя чеслав Иванов с семьей почти что голодал в большевистской Москве. Приезжая из деревни, мы привозили ему мешочки с самосаженным и самосжатым овсом и ячменем и немного картофеля. Он был бледен, худ и грустен. Взор его был еще пронзительнее и острее, чем раньше.

О встречах с Б е л ы м все нужное у ж е сказано в моей статье. Хочу только еще раз подчеркнуть, что он был един ственным из всех, с кем мне довелось встретиться в жизни, в ком непосредственно чувствовалась гениальность. Я был им заворожен. Но чтобы я его любил, я, пожалуй, не ска жу. Любить его было- трудно, потому что, быть может, по человечеству, его и не было, он всегда ощущался каким-то недовоплощенным фантомам.

С Леонидом Леоновым я познакомился, вероятно, в зи му 20-21 года. Было это на Садовой Кудринской в простор ном особняке, стоявшем посреди одного из тех больших мо сковских дворов, о которых, сравнивая Москву с Петербур гом, писал еще Герцен. Встретились мы, на каком-то до машнем празднестве, в богатой квартире Булышкина, вы пустившего впоследствии в Чеховском издательстве кни гу о московском купечестве. Народу было очень много. Сре ди гостей мне сразу ж е бросился в глаза Леонов, совсем еще молодой человек с внешне простоватым, но очень живым и милым лицом. Достаточно было поговорить с ним, чтобы по чувствовать его большой и какой-то неожиданно новый по своему звуку талант. Я сразу ж е заинтересовался им и при гласил зайти к нам попить чаю и что-нибудь прочесть. Он охотно пришел и прочел свой изумительный, неизвестно от куда взятый рассказ «Бурыга», который я и напечатал в сборнике «Шиповник». Уже в эмиграции я прочел второй большой роман Леонова — «Вор», который произвел на ме ня гораздо большее впечатление, чем более ранние «Барсу ки». «Вор», написанный, видимо, под влиянием Достоевского, по своему нравственному весу и по глубине защиты человека от революции, не отрицаемой Леоновым, вещь совершенно замечательная. Я разбирал ее с моими студентами и охотно свидетельствую, что это был один из самых живых и увле кательных моих семинаров.

За всем, что впоследствии писал Леонов, я внимательно следил — с любовью и надеждой, что он отстоит себя. В том, что это ему не удалось, сомневаться не приходится. Осуж дать его, обвинять я не смею, но не скорбеть, что он пере делал своего «Вора», все же не могу.

Хотя все мои встречи, за исключением одной, с Леоновым, были встречами со старыми писателями, хочется все ж е ду мать, что это мое «как бы введение» в книжку с некоторым интересом прочтут и более молодые эмигранты, а Бог даст и живущие в советской России «собратья по перу», как гово рилось в старые времена.

Все, что я написал, в естественной для меня лирически психологической плоскости, может быть, как мне кажется, легко переведено в плоскость более объективную, можно сказать, социологическую — и этим раскрыть молодым пи сателям то, как жили, писали, читали друг друга и относи лись друг к другу их старшие собратья.

Федор Степун ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ В феврале текущего года Вячеславу Иванову исполнилось 70 лет. У нас, его· друзей, свидетелей быстрого расцвета его своеобразного дарования, приговоренных ныне судьбою к бессильному созерцанию трагического усложнения жизни на путях страстного отрицания ненужных сложностей (на пу тях замены сложных чувств 19-го века голыми инстинктами 20-го и сложных мыслей упрощенными идеологиями), есть все основания вспомнить о· нем, как о самой многогранной, но одновременно и цельной фигуре русской символической шко лы.

Для раскрытия верховной идеи России, заключающейся по Достоевскому в примирении всех идей, Вячеславу Иванову были отпущены исключительные таланты и силы. Природа щедро наградила его дарами поэта, философа и ученого. Дол гие годы заграничных скитаний укрепили в нем его лингви стические способности и открыли ему доступ ко всем сокро вищницам.древних культур· и ко всем глубинам образованно сти. Результат: единственное в своем роде сочетание и прими рение славянофильства и западничества, язычества и хри стианства, философии и поэзии, филологии и музыки, арха ики и публицистики.

Как почти все ведущие люди символической школы, Вяче слав Иванов был награжден весьма своеобразной и необы чайной внешностью. В лисьей шубе с выбивающимися из-под меховой шапки космами длинных волос и небольшой рыже ватой бородкой, он зимой в извощичьих санках мало чем от личался от сельского батюшки. Склоненный бледным, впо следствии бритым лицом, напоминающим лицо его учителя Моммзена, над лекторской кафедрой, он в длиннополом чер ном сюртуке являл собой законченный облик немецкого уче ного середины прошлого века. Фрак явно превращал его в музыканта. Каждый, мельком взглянув на него, увидел бы в этом скрипаче или пианисте проникновеннейшего исполни теля Бетховена и Шумана. Возраста Вячеслав Иванов был всегда неопределенного. С одной стороны, в нем уже в годы наших частых встреч было нечто старившее его (maitre, ma estro), с другой ж е — нечто изумительно юношеское. Эта лич ная безвозвратность подчеркивалась и углублялась в нем вневременностью его эпохального образа: было в нем нечто прелестно старинное, нечто от портретов предков, но одновре менно и нечто явно надломленно-декадентское в том смысле, в котором это слово понималось эпохой рубежа.

Историки греческой культуры согласно утверждают, что вся она выросла из того творческого досуга, которым в бога теющей Греции располагали высшие слои общества. Шле гель, большой знаток античного искусства, любил полушут ливо, полусерьезно повторять, что античная праздность — высшая форма божественной жизни. Русская жизнь «рубежа двух столетий» и «начала века» была в этом смысле подлин но античной. У всех людей, принадлежавших к высшему культурному слою, у писателей, поэтов, публицистов, про фессоров, присяжных поверенных и артистов было очень много свободного времени. Ходить друг к другу в гости, ве сти бесконечные застольные беседы, заседать и публично дискутировать в философских обществах считалось таким ж е серьезным делом, как читать университетские лекции, выступать на судебных процессах и писать книги.

Несмотря на большое количество таившихся в ней опас ностей, о которых недавно остро писал Ходасевич, русская довоенная жизнь была в иных отношениях исключительно здоровой. Значение выдающихся людей эпохи не определя лось ни славой во французском смысле слова, ни успехом — в немецком. Творческий дух жил еще у себя дома: он не пах ни кровью, ни потом соревнования и не требовал освеще ния рекламным бенгальским огнем. Несмотря на демократи ческие и социалистические устремления в политике, куль тура жила своей интимной аристократической жизнью, и лишь в очень незначительной степени капиталом и рынком.

По всем редакциям, аудиториям и гостиным ходили одни и те же люди, подлинные перипатетики, члены единой без уставной вольно-философской академии.

В этом мире, беспечно-праздном, но и духовно напряжен ном, Вячеслав Иванов играл видную роль. В его петербург ской, а позднее московской квартире всегда собиралось вели кое число самого· разнообразного народа и бесконечно дли лась, сквозь дни и ночи, постоянно менявшая свой предмет, но никогда не покидавшая своей верховной темы беседа. Бо лее симпозионального человека, чем Вячеслав Иванов дово енной эпохи, мне никогда уже больше не приходилось встре чать. Вспоминая неделю, которую мне, вероятно в 1910 году, довелось прожить в гостях у Вячеслава Иванова, я прежде всего вспоминаю вдохновенного собеседника. В отличие от Андрея Белого, подобно огнедышащему вулкану извергавше го перед тобой свои мысли, и в отличие от тысячи блестящих русских спорщиков-говорунов, Вячеслав Иванов любил и умел слушать чужие мысли. В его любви к беседе — «Пе реписка из двух углов» является тому неоспоримым доказа тельством — было не столько пристрастия к борьбе мнений, сколько любви к пиршественной игре духа. Даже и нападая на противника, Вячеслав Иванов никогда не переставал при влекать его к себе своею очаровательной любезностью. За духовной трапезой он порой, словно острыми приправами, угощал своего собеседника полемическими выпадами, но ни когда не нарушал при этом чина насладительной беседы.

Все публичные и пол упуб личные выступления Вяч. Ива нова, его лекции, дискуссионные речи, разборы только что прочитанных стихотворений и просто споры в кругу близ ких людей неизменно отличались своеобразным сочетанием глубокомыслия и блеска, эрудиции и импровизации, тяже ловесности и окрыленности. Таковы ж е и его книги («По звездам», «Борозды и межи», «Родное и вселенское»). При всей их учености, они не научные трактаты, солидно постро енные по всем правилам логики и методологии, а искусно и легко сплетенные венки из живых цветов дружествен ных бесед не только· с современниками, но и с «вечными спутниками». Их обильные ссылки и цитаты не научный балласт, не подстрочно-профессорская бахрома, а образы ж и вой и признательной любви к тем гениям человечества, без дружеского общения с которыми Вячеслав Иванов не мог бы прожить ни одного дня. Постоянно вспоминая на путях г своих раздумий то Платона и Эсхила, то Данте и Шекспира, то Гете и Ницше, Вячеслав Иванов вполне естественно, как бы по закону учтивой любезности, приветствовал их особыми архаизующими интонациями своей речи, то эллинизирую щими, то германизирующими жестами языка, тяготеющего в своей русской сущности к древнеславянской витиеватой тяжелов e сности.

В связи со всем сказанным ясно, что теоретические рабо ты Вячеслава Иванова (говорю исключительно о трех вы шеназванных сборниках, оставляя в стороне его большой ученый труд о Дионисе и дионисийстве) носят характер не аналитический, а синтетический. Во всех них сверху пада ющий луч религиозно-философской мысли легко- и естест венно пронизывает все от искусства к политике ниспадаю щие планы современной культуры. О чем бы Вячеслав Ива нов ни думал, он, как все представители религиозно-фило софской мысли русского символизма, всегда думает об од ном и том ж е и одновременно обо всем сразу. Вместе с пе чальноликим Владимиром Соловьевым, всю жизнь таинст венно промолчавшим о самом главном за тюремной решет кой своих рационалистических построений, Вячеслав Иванов является одним из наиболее значительных провозвестников той новой «органической эпохи», которую мы ныне пережи ваем в уродливых формах всевозможных революционно тоталитарных миросозерцаний.

Все философские и эстетические размышления Вяч. Ива нова определены с одной стороны христианством, с другой — великой эллинскою мудростью. Эта единственная в русской культуре, если не считать Зелинского, живая и творческая близость Вяч. Иванова к истокам античной культуры, во мно гом роднящая его с Гете, Гельдерлином и Ницше, придает его культурно-философским и художественным исследова ниям и исканиям совершенно особый тембр. Христианская те ма звучит в них всегда как бы прикровенно, в тональности, мало чем напоминающей славянофильскую мысль. Даже и явно славянофильские построения приобретают вблизи ан тичных алтарей и в окружении западноевропейских мудре цов какое-то иное выражение, какой-то особый загар южно го солнца, не светящего над русской землей.

Большинство статей Вяч. Иванова посвящено разработке художественных, культурно-философских, а в эпоху войны даже и политических вопросов. Постоянно думая над всеми этими темами как человек христианского сознания, Вяче слав Иванов никогда не писал статей определенно· христи анского богословокого содержания. Исходная точка всех раз мышлений поэта — анализ своего собственного творчества.

С самого начала своего позднего выступления в печати Вя чеслав Иванов оказался в лагере символистов, поднявших знамя борьбы против иллюстративного! натурализма, интел лигентской беллетристики с ее «материалистической социо логией» и «нигилистической психологией». Но· как ни велики заслуги Иванова в этой борьбе, не ею определится его· место в истории русского художественного сознания. Гораздо важ нее та концепция религиозно-реалистического символизма, которую Вяч. Иванов противопоставил концепции символиз ма идеалистического-, являющегося, по его мнению, лишь утонченнейшей формой художественного натурализма. Что бы понять лежащую в основе его эстетики разницу между религиозным и идеалистическим символизмом, необходимо уяснить себе сущность ивановского понимания символа.

Символ есть некий знак. Сущность знаменуемой этим зна ком реальности не есть однако извечно статичная идея. Вся кое односмысленноe приравнение знака к идее грозило бы превращением таинственно живого символизма в элементар ную иероглифику аллегорического искусства, в секретно шифрованную тайнопись. Всякий символ есть всегда и неиз бежно знак противоборства в знаменуемом им предмете. В эгом творческий его динамизм. Так, например, образ змеи находится в очень сложных указующе-знаменующих отно шениях и к земле, и к воплощению, и к полу, и к смерти, и к познанию, и к искушению, и к посвящению. Но все эти зна менуемые в образе змеи и указуемые символом змеи реаль ности не являются, по· учению Вячеслава Иванова, разроз ненными, разобщенными моментами бытия, но как бы эле ментами единого космологического- мифа религиозного, в смысле объединения в себе всех бытийственно-смысловых начал нашей жизни.

Из этой концепции символа вырастает у Вячеслава Ивано ва образ поэта-символиста, того уже духовному взору Соло вьева предносившегося художника-теурга, который не толь ко лирой прославляет мир и его красоты, но своим религиоз ным постижением творчески оформляет народную душу и руководит народной судьбой.

Эта концепция, во многом явно утопическая, представ ляет собой во всех своих деталях целый кладезь пре мудрости, а потому и поныне еще величайшую ценность для наших непрекращающихся в эмиграции споров об отношении искусства к религии и политике и о задачах эми грантского творчества. На первый взгляд она может пока заться родственной идее того педагогически-милитантного искусства Ницше, на которое нынче часто ссылаются в Гер мании и которое в известном смысле лежит в основе всякой теории социального заказа. Такое сближение, конечно, в кор не неверно. Теург Вячеслава Иванова не имеет ничего обще го с художником-тираном Фридриха Ницше, мыслителя, в иных отношениях очень близкого вождю русского религиоз ного символизма. Думаю, что не будет ошибкой сказать, что разница между религиозно-знаменующим и идеалиетически преобразующим символизмом почти целиком совпадает с разницей между ивановским художником-теургом и ницшев ским художником-тираном. Теург, по мнению творца рели гиозного символизма, не воспитатель и не преобразователь, приходящий в мир, чтобы переоценить все ценности, разбить скрижали с устаревшими канонами искусства и навязать ми ру и творчеству свою личную «волю к власти». С точки зре ния Вяч. Иванова, Ницше провозглашает не религиозный •символизм, смиренно стремящийся к тому, чтобы помочь предвечной и единосущной истине-красоте озарить собой мир, а символизм волевой, заносчивый, идеалистический, стремя щийся навязать Божьему миру свою преобразующую чело вечество форму. В то время как религиозный символизм, преображая мир выкликанием и высветлением заложенной в нем идеи, как бы возвращает его Богу, идеалистический от рывает мир от Бога, утверждает свою собственную власть над ним, создает свои собственные идеалы и даже своих соб ственных богов. Религиозный 'символизм — это обретение истины и преображение ее светом мира и жизни, идеали стический — изобретение истины и преобразование мира со гласно ее облику. Религиозный символизм — это утвержде ние и раскрытие предвечного бытия, идеалистический — за щита неосуществимого идеала. Религиозный символизм — устремленность к объективной истине, идеалистический — к субъективной свободе. Религиозный — трезвость и самопре одоление, идеалистический — утопия и самоутверждение.

Эта разница религиозного и идеалистического символизма не остается, конечно, в писаниях поэта-мыслителя мертвой схемой. Тонко, легко, но одновременно точно и уверенно свя зывает он свою теорию двух символизмов с анализом исто рических эпох, эстетических стилей и отдельных художест венных прозведений. Кратко, но весьма пластично вскрыва ет Вячеслав Иванов, как еще в четвертом веке античный мир заменяет принцип религиозно-канонического, т. е. символи ческого искусства идеалистическим принципом свободного творчества, как этот новый принцип, после оттеснения на задний план иерархически-религиозного искусства средневе ковья, завоевывает (благодаря идеалистическому истолкова нию античности в эпоху Возрождения) все новые и более сильные позиции, как он предает Афродиту небесную Афро дите земной и создает тем самым главенствующий в 19 веке канон «воплощенной красоты классицизма и парнассизма».

Блестяще пользуясь задолго до Шпенглера методом «физио номики», Вячеслав Иванов раскрывает свою основную мысль о противоположности двух символизмов как в сфере музыки, так и театра, занимавших в его художественных медитаци ях всегда очень видное место·, и заканчивает свои размышле ния подробным анализом бодлеровского творчества, на при мере которого выяснет исключительную значительность проб лемы религиозного символизма для современной культуры и современного искусства.

Особое очарование культурно-фиолософских построений и культурно-морфологических описаний Вячеслава Иванова заключается не только в их глубокой учености, но и в необы чайной живости, естественности и интимности ивановского общения с творцами и творениями отошедших столетий. При малейшем, самому поэту вряд ли заметном усилии памяти, великое прошлое европейской культуры открывает перед ним, как перед своим любимейшим сыном, свои сокровищни цы и радостно· предлагает ему все, что· только может понадо биться для подтверждения или украшения его собственных гаданий о смысле грядущих судеб человечества. Говоря о прошлом, Вяч. Иванов никогда не доцирует, как ученый гид, а всегда исповеднически проповедует открытые ему в прош лом истины. Не надо впадать в ошибку, в которую уже не раз впадали критики, внутрене чуждые духу ивановской мысли и стилю ивановской прозы. Несмотря на пышность и наряд ность его стилистически барочной мысли: и речи, он не заслу живает упрека в риторичности и неподлинности. Нельзя, ко нечно, не чувствовать некоторой искусственности и эффек тности господствующего в статьях Вячеслава Иванова ос вещения;

и все же это освещение внутреннее, а не внешнее, светопись духовного озарения, а не извне установленные про жекторы. Ж и в а я тревога о завтрашнем дне, звучащая во всех писаниях Иванова, является, как мне кажется, свидетельст вом правильности моей мысли. Уже в 1905 году Вячеслав Иванов произнес последнее слово своего анализа европейской культуры: «кризис индивидуализма», и первое своего проро чествования: «органическая эпоха». Территорией восстановле ния в будущем органической эпохи Вячеславу Иванову пред ставлялась Россия. Философия искусства переходила тем са мым в философию истории.

Было бы весьма странно, если бы Вячеслав Иванов при его исторических знаниях и его склонности к анализу историчес ких корней современности не ощутил бы и нигде не отме тил своего критического' отношения к немецкой роман тике и к ее русскому варианту, раннему славянофильст ву. Большой знаток романтической эпохи и мыслитель, ис пытавший на себе еще в юности плодотворное влияние Владимира Соловьева, упорно боровшегося с реакционным утопизмом ранних славянофилов, Вячеслав. Иванов не мог не чувствовать основного греха всякого романтизма, его как бы вспять обращенного пророчества. В этом пункте он и попытался отмежеваться от него. Романтизм принадлежит, по мнению Иванова, к силам, стремящимся повернуть колесо истории обратно, религиозный же символизм — к силам не реакционного, а мессианского пафоса. Романтизм — это тос ка по неосуществимому, религиозный -символизм — по неосу ществленному. Романтизм это odium fati;

религиозный симво лизм — amor fati. Романтизм всегда находится в- ссоре с ис торической действительностью;

религиозный символизм — в трагическом союзе с нею. Чудо для романтического миросо зерцания —некое „pium desiderium";

для религиозного симво лизма чудо есть постулат. Для романтики золотой век лежит в прошлом;

для пророческого пафоса религиозного символиз ма — в будущем, причем под пророчеством надо конечно по нимать не астрономически точное предсказание, а некий творческий почин в направлении неизбежно грядущих собы тий.

Хотя в задачу этой статьи и не входит спор с создателем и вождем религиозного символизма, я не могу не отметить, что несмотря на правильно и блестяще сформулированную противоположность пророческого служения будущему и ро мантического погружения в прошлое, bi построениях Вячесла ва Иванова все же остается весьма много романтически-уто пических черт, с особой силой проявившихся в последнем сборнике статей поэта («Родное и вселенское»). Обращенность романтизма к прошлому является в последнем счете резуль татом неправильного анализа настоящего. Главный грех ро мантизма это отсутствие трезвого взгляда на текущий исто рический день и невозможность отделить в нем неизбежно грядущее от мечтам предносящегося. С этой точки зрения Вячеслав Иванов эпохи символизма представляется мне (быть может и ему самому?) типичным романтиком.

Но вернемся к главному тезису Вячеслава Иванова, к его убеждению, что наступает новая органическая эпоха. Защи щать в расцвете индивидуалистической культуры начала века мысль о конце индивидуализма было делом парадок сальным и нелегким. Все сказанное Вячеславом Ивановым по этому вопросу отличается большою тонкостью и изощренно стью мысли, пытающейся вскрыть сверхиндивидуалистичес кий смысл всех наиболее ярких явлений индивидуалистичес кой культуры. Так даже учение Ницше, этого крайнего не навистника толп, масс, демократий и церквей, т. е. всех форм коллективизма и соборности, превращается под пером Вяче слава Иванова в свидетельство' о конце индивидуалистичес кой эпохи. В доказательство правильности такой своей интер претации последнего властителя душ Европы, Вячеслав Ива нов выдвигает религиозно-пророческий пафос идеи сверхче ловека, преодолевающий характерную, по мнению Иванова, связанность всякого типичного индивидуализма с отрицани ем потусторонней вечности и заботы о завтрашнем дне. Нет сомнения, что такая интерпретация философии Ницше, иду щая безусловно вразрез с прямым смыслом его бескрыло-по зитивистических социологических концепций, в последнем счете все ж е правильна, ибо Ницше безусловно принадлежит к философам, жизнь и страдание которых по крайней мере в той же степени существенны для их философии, как и их отвлеченные построения. Последняя работа о Ницше, принад лежавшая перу профессора Яоперса, виднейшего представи теля так называемой экзистенциальной философии, вполне подтверждает русское понимание Ницше, как трагического певца трансцендентности. О том же, что индивидуалист Ниц ше оказался предтечей и духовным прародителем величай ших массовых движений двадцатого века, говорить не прихо дится: и фашизм, и национал-социализм постоянно сами под черкивают свою связь с автором «Заратустры».

Еще интереснее и парадоксальнее ивановская интерпрета ция того типичного для начала века явления, которое можно назвать культом переживаний. Казалось бы, что этот культ, говоря языком эпохи, быстролетных и судьбоносных мигов не может быть понят иначе, как последнее слово занятой со бой, т. е. индивидуалистически настроенной личности. Но и этому переживанию Вячеслав Иванов придает иной, по отно шению к грядущей органической эпохе снова профетический смысл. По его мнению, сила старого индивидуализма заклю чается в законченности, замкнутости и слепости личности.

Человек же 20-го столетия взволнованно открыт навстречу будущему. Подлинный индивидуализм разборчив, односто ронней и аристократичен. Человек же 20-го столетия мучим желанием зараз исполниться всем. Да, он ловит миги жизни.

Но миг современного человека — «брат вечности». Как и веч ность, он смотрит на мир взором испытующей глубины;

как и вечность, он метафизичен. Боясь и трепеща воплощения, этого подлинного самоутверждения индивидуализма, 19-й век является таким образом мостом к универсалистической эпо хе, которая будет жить не во имя самодовлеющей личности, а во славу соборности, вечности и «хорового начала».

Поэты, такова вера Вячеслава Иванова, являются предве стниками грядущей органической эпохи. Беглый взгляд на историю западноевропейской литературы подтверждает эту веру. Индивидуализм Фауста и аристократизм Вильгельма Мейстера завершаются призывом к общему делу. То героиче ское уединение и даже одиночество человека, певцами кото рого были Сервантес и Шекспир, разрешается у Шиллера в дифирамбически-хоровую стихию духовной свободы. В девя той симфонии Бетховена агония замкнутой в себе и одиноко страдающей личности перерождается в симфонический во сторг соборности и вселенскости. Столетие эпоса отзвучало.

Кто не в силах подчинить себя хоровому началу, пусть за кроет лицо руками и молча отойдет в сторону. Его удел смерть, ибо в индивидуалистической отрешенности жить дальше невозможно. Эти мысли Вячеслава Иванова осуще ствились — правда в весьма злой, дьявольской перелицовке — гораздо быстрее, чем кто-либо из нас мог думать.

Все до сих пор сказанное ни в какой мере и степени не исчерпывает, конечно, богатого мыслями учения Вячеслава Иванова о религиозном символизме. От его лишь слабо осве щенного мною средоточия во все стороны тянутся нити к бо лее периферийным, но не менее интересным вопросам. В ря де статей Вячеславом Ивановым развиваются очень интерес ные, одним своим концом упирающиеся в религиозную фило софию, другим в социологию, эстетические теории. К таким теориям принадлежит, например, теория взаимоотношения «лица, манеры и стиля» в творчестве поэта, или теория ново го театра без рампы, как театра действенной встречи Бога со своим народом. Внимательный читатель не пройдет также мимо размышлений поэта о подготовляющемся перерождении интимного искусства буржуазно-индивидуалистической эпо хи в келейно-монашеское творчество.

На том основании, что Вячеслав Иванов в своих писаниях всегда отводит большое место народу, народности и соборно хоровому началу, его не раз пытались причислить к неона родникам или неославянофилам. Вячеслав Иванов против этого неоднократно протестовал. И действительно, надо при знать, что как поэзия, так и философия Вячеслава Иванова представляют собой совсем другую духовно-душевную ткань, чем писания Киреевских, Хомякова, не говоря у ж е о более поздних народниках политического толка. В творчест ве Вячеслава Иванова совсем нет той тяжелой плотной и бы товой стихии, которая характерна для барски-помещичьей мысли славянофилов и еще меньше той политической взвол нованности, без которой немыслимо народничество. Если он по историософскому содержанию своих взглядов и близок славянофилам, то по глубине своих связей с европейской культурой, по своему чувству формы и меры он не только г русский западник, но и человек Запада. Когда Вячеслав Ива нов произносит слово «соборность», то- никому никогда не представится собор на какой-нибудь «дворянской площади»

уездного города. Когда он говорит «хоровое начало», ни кому не вспомнится хоровод над рекой, скорее уже хор ан тичной трагедии. Конечно, он мыслит народную стихию, как основу мифотворчества искусства, но народ его искусства не есть этнографическинисторическая реальность. Народная ду ша, защищаемая Вячеславом Ивановым, есть ответственный перед Богом за судьбы -своего народа ангел, подобный анге лам церквей в откровении1 Иоанна. Народное искусство Вяче слава Иванова — это искусство Данте, Достоевского, Гете или Клейста, это высокое искусство истолкования и даже созда ния народной души, не имеющее ничего общего с психологи чески-социологическими изображениями народной жизни или с требованием, чтобы искусство было доступно народно му пониманию.

Таким пониманием народа и народной души объясняется и характер ивановского патриотизма. Согласно учению Влади мира Соловьева, праведен лишь тот патриотизм, который озабочен не внешней мощью своего народа, а его внутрен ней, нравственно-религиознй силой. Народ должен расти и крепнуть не в борьбе за свое «место под солнцем», а в борьбе за осуществление -своего нравственного долга и тем самым своего духовного облика. Национальность, т. е. народ ная индивидуальность, определяется в полном согласии с уче нием Соловьева, как самим Богом возложенная на каждый народ особая задача -служения единой и всенародной истине.

Национализм, или национальный эгоизм, есть отказ от этого соборного служения, расхищение духовной силы народа и предательство национального- лица. Национализм есть таким образом тяжелое заболевание нации, часто ведущее к духов ной и творческой смерти народа. Осуществление религизно нравственно-й национальной задачи посильно — это очень ин тересный оборот теории Вячеслава Иванова, — конечно, лишь внутренне объединенным народам. Развитие этой мысли при водит Вячеслава Иванова к весьма своеобразному и спорному пониманию внутренней сущности русского культурного и по литического -нигилизма, представляющего собой, по его мне нию, не простую политическую теорию, a, нечто- гораздо бо лее сложное. Поэту-символисту в нем прежде всего слышит ся желание привилегированных слоев общества отринуть все, что не есть удел всех, чтобы в жертвенной, богоугодной на готе слиться с народом. Статья о Толстом с особой тщатель ностью разрабатывает эту русскую тему обесценивания, а не переоценивания всех ценностей.

# # # И ученым, и философом, и публицистом Вячеслав Иванов, конечно, никогда не был: большие, творческие люди не состо ят из суммы дарований. Как все поэты, так и Вячеслав Ива нов родился поэтом со- своим весьма, правда, необычайным духовным складом и совершенно особенным голосом. Чело век, пришедший в русскую культуру начала 20-го века отку да-то издали, принесший в нее неисчислимое обилие путе вых воспоминаний, человек изощренного сознания, с душой многоголосой, как орган, Вячеслав Иванов не мог, конечно', стать бесхитростным поэтом-певцом, тем очеловеченным со ловьем, в котором люда определенного склада все еще про должают видеть прообраз подлинного поэта. Касаюсь этого вопроса лишь потому, что мне не раз приходилось слышать, что изумительный мастер стиха, Вяч. Иванов, в сущности, все же не поэт, что его глубокомысленные непроницаемо темные стихи представляют собой скорее некую словесную иероглифику, чем подлинную поэзию.

Споры на эту тему вряд ли возможны и потому мало целе сообразны. Конечно, Вячеслав Иванов не повторил бы брю совских слов:

Быть может вое в жизни лишь средство Для ярко певучих стихов И ты с безмятежного детства Ищи сочетания слов.

Конечно, он не такой типичный только поэт, как Бальмонт.

Но кто об этом пожалеет? Не таков он, и как Андрей Белый.

Нет спору: и Белый не только всецело поэт, и;

в нем много думы, культуры и сложности, но все же он непосредственнее и безыскуственнее Вячеслава Иванова. При всей его челове ческой изощренности и декадентской изломанности, в Белом есть нечто первично-гениальное в смысле шеллинговского определения гения, как личности, творящей с необходимо стью природы. Его лучшие стихи жгут и обжигают, хлещут и захлестывают душу. Сквозь все разнообразные метры зна тока и исследователя метрических систем, у него часто слыш ны почти безумные космические перворитмы. Импровизаци онные силы словотворчества Белого единственны. В «Первом свидании», например, ощущается возможность бесконечного версификационного крещендо, какая-то словесная хлыс товщина, перехватывающая дух. Всего этого у Вячеслава Иванова нет. Поэзия его гораздо аполлиничнее дионисий ской поэзии Белого-. Но зачем сравнивать несравнимое? А кроме того, если уж сравнивать, то надо признать и то, что в поэзии Вячеслава Иванова нет и тех роковых провалов чув ства вкуса и даже мастерства, которые так мучительны у Белого.

Есть впрочем в семье поэтов-символистов одно имя, упоми нание которого не только1 возможно, но даже и необходимо для выяснения внутреннего соотношения между ними. Это имя несравненного Блока.

Не может быть спора, — только об Александре Блоке мож но сказать, что он был поэтом и к этому ничего больше не прибавлять. Только в применении к нему слово поэт обрета ет свое первичное значение и одновременно исполняется ка ким-то новым смыслом. Поэт Блок звучит более древне, ка нонично и веще, чем поэт Белый или поэт Вячеслав Иванов.

Читая Блока, мы, люди его эпохи, даже и ушедшие далеко от него, чувствуем, что в свое время он был нашим глашатаем.

Если афоризм Белого «человек — это чело века» вообще при меним к кому-нибудь, то прежде всего, конечно, к Александ ру Блоку. Блок действительно- был челом нашего, правда, весьма краткого, века. Не мыслитель, как Иванов и Белый, и совсем не идеолог, он все ж е был властителем дум. Человек, чуть ли не всю жизнь промаявшийся в том же самом гиблом месте, которое как омут затянуло Аполлона Григорьева, и поэт, стихи которого были определены, как «канонизация цы ганского романса», он для России начала века все ж е был тем, что некогда называлось общественной совестью эпохи. Ду маю, что и столь несвоевременно и неуместно названное в заключении «Двенадцати» имя Иисуса Христа окажется че рез несколько десятков лет не всуе названным. Быть может эта роковая ошибка Блока в каком-то особом смысле, рас крыть который я сейчас не могу, окажется не ошибкой, а про роческой дальнозоркостью, за которую он заплатил глухотой поэта и своей преждевременной смертью.

Переходя от Белого и Блока к Вячеславу Иванову, мы пе реходим в совсем иной и совершенно особый мир. Этот мир цветет не на материке русской поэзии, а на каком-то остро ве. Небо, пейзаж, растительность этого острова экзотичны. Не будь Россия через Византию связана с Грецией и не принад лежи южнотропический Крым и Кавказ к телу России, экзо тику ивановской поэзии было бы трудно связать с Петербур гом и Москвой, в которых он раскрылся, как поэт. На фоне северного неба непредставляемы пинии и кипарисы. Среди берез, рябин и елей как-то не видятся взору алтари гречес ких богов, игрища эротов и фавнов, не слышатся вечерние флейты, не чувствуется грусть Цереры и весь тот античный мир, который живет в поэзии Иванова не в качестве литера турных аллегорий и мраморных фигур ложно-классической эпохи, а во всей своей подлинности, первичности и перво зданности.

Мне кажется, что, будучи христианским философом, Вя чеслав Иванов как поэт потому так абсолютно просто, легко и естественно живет в мире античности, что непосредствен но ощущает этот мир как бы вторым, ему лично особенно близким ветхим заветом христианства. Связь поэзии Вяче слава Иванова с античным миром выражается не только в оживлении образов древних богов и мифов, но и в при страстии к античным и возрожденским размерам, что за частую придает его стихам своеобразно-торжественный и для неискушенного уха весьма необычный характер. Эта торже ственная тяжеловесно'сть ивановских стихов усугубляется еще их глубокомысленной философичностью. Конечно, Бог создал Вячеслава Иванова настоящим поэтом, но он создал его в одну из своих глубокозадумчивых, философских ми нут.

Надо признать, что путь Вячеслава Иванова как поэта есть редкое в наше время явление непрерывного восхождения и совершенствования. Amor, друг и вожатый поэта, возводил и его, как Петрарку „di pensier in pensier, di monte in monte". В ранних стихотворениях 1903 года художественная форма еще не осиливает эмоционального и идейного содержания духов ного мира поэта. Стихотворения этого· периода нередко стра дают некоторой риторичностью и чрезмерной орнаменталь ной сложностью. Но в сборнике „Cor ardens" (1905-1911 гг.) художественная форма, идейное содержание поэзии и лич ное переживание поэта являют собой (имею прежде всего в виду сонеты и канцоны второй части «Любви и смерти») уже полное, хотя быть может все еще непривычно пышное и тор жественное единство1. Еще не напечатанная поэма «Человек», по поводу которой среди поэтов и любителей поэзии вероят но будет много споров, представляется мне лично большим шагом вперед по пути внутреннего роста поэта. Она бесспор но много труднее всего, что было раньше написано Вячесла вом Ивановым. Можно заранее сказать, что найдется не мно го людей, которые до конца прочтут, перечтут и действитель но освоят эти 1350 строк, развертывающих перед читателем весьма сложное и глубокомысленное интуитивно-спекулятив ное миросозерцание поэта. Эта сложность однако ничего не говорит против исключительной художественной цельности «Человека». Осилив теоретическое содержание поэмы, т. е.

ознакомившись с ее предметом (требование, к слову сказать, самое естественное, так как не отличая соловья от вороны и розы от лопуха невозможно понять и самого элементарного стихотворения Фета), нельзя не почувствовать, что «Чело век» много совершеннее более ранних стихов поэта. В нем совсем нет прежней риторики, всегда опасных орнаменталь ных украшений. Поэма говорит о самых сложных тайнах нашего бытия и сознания, но она говорит о· них с простотой, доступной лишь подлинному вдохновению и вполне зрелому мастерству.

Последние, дошедшие до нас, стихи Вячеслава Иванова — «Римские сонеты» — отделены от поэмы «Человек» страш ными годами русской революции. О том, как он ее пережил и духовно осилил, поэт рассказал очень кратко, но и вполне исчерпывающе в письме к Charles de Bos, представляющем собою послесловие к «Переписке из двух углов». Характе ристика буржуазного мира дана в этом письме с такой страст ностью и с таким гневом, что его заключительные слова: «Во истину, если бы я мог отступиться от Бога, то никакая тоска по прошлому не могла бы меня отделить от дервишей постав ленной на голову универсальной религии», не кажутся ни парадоксальными, ни неожиданными. Но отступиться от Бо га теоретик религиозного символизма и провозвестник новой органической эпохи, конечно, не мог. На основной вопрос рус ской революции, этого- прообраза грядущих мировых собы тий, «с Богом ли ты или против Него?» — Вячеслав Иванов твердо ответил: «с Богом». И тут в его душе властно прозву чал старый, еще со времен юношеского общения с Владими ром Соловьевым, «большим и святым человеком», знакомый призыв к единению всех христиан в лоне римско-католичес кой Церкви.

Вновь арак древних верный пилигрим, В мой поздний час вечерним „Ave Roma" Приветствую, как свод родного дома, Тебя, скитаний пристань, вечный Рим.

Мы Трою предков пламени дарим;

Дробятся оси колесниц меж грома И фурий мирового ипподрома:

Ты, царь путей, глядишь как мы горим.

И ты пылал и восставал из пепла, И памятливая голубизна Твоих небес глубоких не ослепла.

И помнит, в ласке золотого сна, Твой вратарь, кипарис, как Троя крепла, Когда лежала Троя сожжена.

Вячеслав Иванов не первый мыслитель и не первый поэт, для которого вечный Рим стал пристанью скитаний;

их было много. Но не для многих из них духовный возврат в Рим был одновременно и восходом на вершину их творчества. Тайну нового расцвета поэтического дара Иванова под сводами «род ного дома» сейчас еще не время разгадывать. Тем не менее невольно задумываешься над тем, что в „Cor ardens" поэт с благодарностью вспоминает о римском Колизее, впервые на поившем его диким хмелем свободы и благословившем этот хмель. Дионисийская тема ранних стихов Иванова, тема предвечного хаоса в лоне природы и в глубине человеческого сердца, вакхическая тема «размыкающих душу подземных флейт» явно связана с Римом. Быть может в этом двойном значении Рима для поэта Иванова, в изначальной раздвоен ности души поэта между Римом Колизея и Римом купола Святого Петра надо искать объяснение тому, почему «Рим ские сонеты», воспевающие успокоение поэта в Риме, вол нуют нас юношеской силой таланта и совершеннейшей кра сотой. Как знать, если бы место отрешения, в гетевском смы сле этого слова, не было бы одновременно и местом поклоне ния прошлому, возникли бы тогда из искуса длительного ива новского молчания столь совершенные стихи, какими явля ются «Римские сонеты»?

Возвращаясь мысленно- к годам наших частых встреч с Вя чеславом Ивановым, а тем самым к духовной жизни и быту довоенной России, мы, после всего пережитого и передуман ного нами, не можем не видеть, что духовная элита тех лет жила и творила в какой-то искусственной атмосфере. Верши ны, на которых протекала в то время наша жизнь, оказалась к несчастью не горными массивами, прочно поднимающими ся с земли, а плавучими облаками в романтическом небе. В мыслях той эпохи было много выдумки, в чувствах экзальта ции, в историософских построениях будущего много отвле ченного конструктивизма. Все гадали по звездам и не вери ли картам и компасам. Всей эпохе не хватало суровости, предметности и трезвости. Так как за все это заплачено очень дорого, то увеличивать список грехов, пожалуй, не на до. Это можно -спокойно предоставить нынешним врагам того блестящего возрождения русской культуры, которое было сорвано войной и революцией. Искренне каясь в своих гре хах перед лицом Истины, мы, участники и свидетели духов ного роста довоенной России, должны этим врагам (болыпе викам-марксистам, отрицающим дух, либералам-позитиви стам, для которых дух религиозной философии и символи ческого искусства всегда был не духом, а смрадом, и жесто ковыйным церковникам, боящимся свободного цветения ду ха), твердо сказать, что и на социологически радикально пе репаханной почве завтрашней России культурный расцвет начинается с воскрешения тех проблем и идей, над которыми думали и страдали люди символизма. В конце концов ведь и Вячеслав Иванов оказался во многом вполне прав. Кризис западноевропейской культуры, кризис индивидуализма, по ворот к коллективистической культуре в форме устремления к новой органической эпохе, ведущая роль России в этом но вом историческом процессе, возрождение религиозного взгля да на судьбы человечества — разве все это не вполне точные слова о нашем времени? Весьма точные. Ошибся Вячеслав Иванов, как впрочем и все, что шли с ним рука об руку, только в одном: в недооценке силы того зла, которое все его пророчества о грядущем исказило в кривом зеркале русского и мирового большевизма.

Повторяю, отказ от утопизма и иллюзионизма, отказ от бес почвенных гаданий, мечтаний и конструкций безусловно яв ляется ныне верховной религиозно-этической нормой соци ального творчества. Тем не менее упование Вячеслава Ива нова, что... Железным поколеньям Взойдет на -смену кроткий сев.

Уступит и титана гнев Младенческим богоявленьям...

остается по-прежнему и навсегда в силе.

ОГЛАВЛЕНИЕ Стр.

Предисловие Миросозерцание Достоевского «Бесы» и большевистская революция Религиозная трагедия Льва Толстого Иван Бунин По поводу «Митиной любви» Борису Константиновичу Зайцеву — к его восьмидесятилетию Вячеслав Иванов Памяти Андрея Белого Советская и эмигрантская литература 20-х годов...

 














 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.