авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ  БИБЛИОТЕКА

АВТОРЕФЕРАТЫ КАНДИДАТСКИХ, ДОКТОРСКИХ ДИССЕРТАЦИЙ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Pages:   || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

С.НЕРЕТИНА

ПАРАДИГМЫ ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ

В РОССИИ НАЧАЛА ВЕКА

Эта статья представляла собой часть Введения к моногра-

фии "Слово и текст в средневековой культуре".

Одной из его задач

было объяснить поворот русской религиозной философии к

"новому средневековью". Вместе с тем по ходу изучения всей поле-

мики и всего многообразия философии культуры начала XX века

возникли сюжеты, выходящие за рамки собственно культурологи-

ческой проблематики и представляющие самостоятельный инте рес. Статья финансируется Российским Фондом фундаменталь ных исследований (грант 93-06-10255).

Историческая "лихорадка" началась сразу же после Октября 1917 г. То, что должна была произойти смена исторических ориен тиров, что историческая наука должна пойти по совершенно иному, чем прежде, пути, вряд ли удивило бы кого-нибудь из историков профессионалов. Слишком грандиозным было потрясение, чтобы в таком отсеке общественной жизни, какой была историческая наука, все могло остаться по-старому. К тому же сам характер историчес кого знания, сложившийся к 1917 г., вел к ослаблению историчес ких позиций, к ослаблению достоинства истории как особой, гу манитарной сферы мысли. Потому хотелось бы показать, каким об разом кризис исторического сознания начала века облегчил разгром исторических концепций в России.

Модернизация истории. Болезнь Ранке - Фюстель де Куланжа.

К началу века история в России развивалась, как впрочем, и ныне, по двум линиям: отечественной и всеобщей, или - всемирной, истории. Историки-"всемирники" всегда имели дело с инокультур ной традицией: территориально невеликий и политически, как пра вило, однородный Запад изначально обладал крепкой правовой ос новой, сословной взаимосвязанностью и общественным мнением, чего напрочь была лишена Россия. К тому же на Западе история была пропитана идеей всемирности и осознанием единства событий.

Почти всякий уважающий себя историк писал свою историю "от Адама", пытаясь определить не только ее смысл, но и тенденцию развития каждой отдельной эпохи как особой и уникальной, ценной самой по себе, а не по связи с современностью. "Каждая эпоха стоит в непосредственном отношении к Богу, а ее ценность осно вана вовсе не на том, что из нее выйдет, а на ее существовании, на ее собственном "Я", - писал выдающийся немецкий историк, по клонник конституционной монархии Л.Ранке1. Собственно, утвер ждение это было направлено против рационализма XVIII в., одним из основоположений которого было установление суда над историей.

Однако оно вполне применимо и к профессиональным историкам России: не случайно идеи немецкой исторической школы были предметом пристального изучения со второй половины XIX в.

Дело в том, что особенностью российской интеллигенции была ее сугубая идеологизация, и то, что на Западе часто обсуждалось как научная гипотеза, в России принималось за абсолютную ис тину2. Так было, в частности, с идеей прогресса, которая в русской интерпретации действительно снимала всякое, в том числе истори ческое "Я", и против профанации которой, начиная с конца XIX в., выступали лучшие историки, например, "всемирники" Н.И.Кареев или Л.П.Карсавин.

Тем же пафосом единства истории, на котором воспитывались историки-"всемирники", проникнут и знаменитый тезис Фюстель де Куланжа: "Тексты, тексты, ничего, кроме текстов!", где текст по нят как зеркало истории. Конечно, можно сказать, - и справедливо, - что этот тезис как нельзя лучше характеризует методологию старшего поколения историков-позитивистов, стремившихся превра тить историю в точную науку, по сути в естествознание3. Но в этом крике: "Тексты!" - слышится иная нота. Не просто к критике ис точников призывал знаменитый француз. Не просто обнаружил весьма понятное нам, прожившим фальсифицированную историчес кую жизнь, желание увидеть в истории "только то, что в ней на самом деле было"4, но и решительным образом удалять из истории прошлого современные идеи, занесенные туда ложною методою5. Он обнаружил болезнь XIX века, которой страдала Западная Европа.

Эта же болезнь была диагностирована и в России начала XX в. Од нако счастливо избежали ее опять-таки историки-"всемирники", главным образом исследователи средневековья, И.М.Гревс, О.А.Добиаш-Рождественская, Л.П.Карсавин, начавшие вводить в состав источников массу прежде неизучавшегося материала: исто рию письма, исповедальные книги и др., а в систему обучения "методы немецких семинариев" с их "духом точного исследования и обычаем прикосновения к подлинному материалу"6.

Историки, изучавшие отечественную историю, с трудом одоле вали болезнь Ранке-Фюстель де Куланжа. Это, к примеру, пре красно понимал П.Н.Милюков, вслед за Ранке повторивший, что Ранке Л. Об эпохах новой истории. М., 1898. С.4.

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955.

Гуревич А.Я. Что такое исторический факт. - Источниковедение.

Теоретические и методические проблемы. М., 1969. С.62-63.

Fustel de Coulanges. Histoire des institutions politiques de l'ancienne France. V.4. La monarchie franque. Paris, 1922. P. 278.

Фюстель de Куланж. История общественного строя древней Франции. Т.З.

Французская монархия. СПб., 1907. С.XVI.

Добиаш-Рождественская О.А. Культура западно-европейского средневековья. М., 1987. С.218.

историк - не судья, а история - не сюжет для патриотических уми лений. Милюков тем не менее при анализе государственно-истори ческой школы в русской историографии XIX в. как ее особое каче ство отметил склонность к общим отвлеченным понятиям, к меха ническому приложению "западных" выводов к фактам российской истории в ущерб исследованию источников.



Болезнь модернизации, диагностированная Ранке-Фюстель де Куланжем (и которая, по-видимому, является одним из свойств ис тории), в России протекала особенно тяжко.

Когда я еще только знакомилась с материалами, а они были самые разнородные, - от серьезных исторических исследований до газетных публикаций, - меня удивила и озадачила дореволюцион ная социально-политическая проблематика: она подчас дословно со впадала с той, что волнует наше поколение. Конечно, всевозмож ные совпадения во времени - большой соблазн для историка. Но со впадения могут быть поняты и так, что от прежней исторической ситуации мы унаследовали известную сумму нерешенных проблем, которые все еще живут в недрах общественного знания и время от времени всплывают на его поверхности, требуя своего разрешения заново и в новых исторических условиях. Проблемы эти таковы:

либерализация страны, установление парламентаризма;

упорядочи вание крестьянского землепользования и введение частной соб ственности на землю (особенно остро обсуждался вопрос о ликвида ции или сохранении общины, разных формах кооперации, аренды и т.д.);

преимущественное развитие промышленности, необходимое для оттока в города избыточного сельского населения (окончательно эту проблему "решил", как известно, Сталин в 30-е годы). Стави лись также вопросы об отмене смертной казни, цензуры, о реги страции обществ и собраний, подчинении бюрократии обществен ному контролю, о воспрещении в России казенной продажи водки и т.д. В 1900 г. рассматривался даже проект об отмене ссылки на по селение в Сибирь в качестве меры предохранения ценной русской окраины от ее "засорения" нежелательными элементами.

Добавим сюда и национальный вопрос, который стоял весьма остро ввиду великодержавной политики царского правительства от носительно национальных окраин, особенно таких, как Польша или Финляндия, имевшая свою конституцию9.

Милюков П.Н. Юридическая школа в русской историографии. (Соловьев, Кавелин, Чичерин, Сергеевич). М., б.г. С.81.

Слово "школа" в данном случае означает не единство метода, а некую общность идеи, положенной во главу исследования.

Особенный протест вызвал манифест от 3 (15) февраля 1899 г. о распространении в Финляндии русского воинского устава, на основании которого финские граждане могли быть отправлены к отбыванию воинской повинности в другие регионы империи, чего не было раньше. Причем за финским сеймом был признан лишь совещательный голос, в чем финский народ увидел "пренебрежение его конституционными правами". См.: Ольденбург С.С. 25 лет перед революцией, Вашингтон. 1981. С. 139-140.

Даже фразеология того периода в ряде случаев совпадает с ны нешней. Один либеральный журнал, отмечая рост косвенных нало гов и сборов с увеселений, иронизировал: "Как видите, нам жи вется веселее"10. Фраза эта, почти дословно повторенная в 30-е гг.

по совершенно иному поводу, тем и знаменательна, что служила пустым знаком связи со старой Россией. Но вот еще один превос ходный эпистолярный образец, напоминающий совсем близкие нам годы. "Получили мы с вами наследство в виде уродливого, криво выросшего дома, - писал Николай II генералу Бобрикову, - и вот выпала для нас тяжелая работы - перестроить это здание или ско рее флигель его, для чего, очевидно, нужно решить вопрос: не рух нет ли он (флигель) при перестройке?" Далее приводится ответ по чти словами современного лидера: "Мне думается, что нет, не рух нет, лишь бы были применены правильные способы по замене не которых устаревших частей новыми, по укреплению всех основ надежным способом" (курсив мой. - С.Н.)11. Для решения проблем сельского хозяйства в 1900-е годы создается Особое совещание, что читается ныне, после "чрезвычайки", как пародия. А на револьвере, из которого был произведен эсеровский выстрел в харьковского генерал-губернатора, была 12 выгравирована надпись:

"Смерть царскому палачу и врагу народа".

"Ниточка-то тянется, господа", - как говорил один из героев Б.Окуджавы...

Сама постановка всех этих проблем оказалась возможной в на чале века потому, что в России к тому времени сложились довольно мощные политические силы, образовавшие в некотором роде обще ственное мнение страны: земство и либеральная интеллигенция, оформившиеся в 1905 г. в партии октябристов и кадетов, или пар тию "народной свободы". Вместе с социал-демократами они долгое время создавали сильную оппозицию господствующему режиму, особенно кадеты.

Мне бы хотелось подчеркнуть значение именно кадетской пар тии, которой долгое время неправедно приписывали сугубо негатив ную, контрреволюционную роль. Между тем вплоть до 1917 г. эта партия последовательно навязывала правительству политический и теоретический диалог о необходимости либерализации и осущес твления демократических свобод в стране реформаторским путем (ибо на кровавый не была никогда ориентирована);

именно с ее участием после Февральской революции 1917 г. был составлен ма нифест о гражданских свободах, без осуществления которых оказа лось невозможным дальнейшее социально-экономическое развитие.

В кадетскую партию входили интеллигенты самых разных классов и профессиональной принадлежности: ученые-естественники (В.И.Вернадский), адвокаты (В.Д.Набоков), часть земцев, сыграв ших огромную роль в организации и упорядочивании имперской экономики - в частности, в появлении статистических данных - и в Там же. С. 133.

Там же. С. 138.

Там же. С. 126.

организации общественного мнения. Огромную роль в кадетской партии играли историки. Историк стоял во главе ее - Павел Нико лаевич Милюков (1859-1943). Членами ее были историк Великой французской революции академик Н.И.Кареев, академик-античник М.Ф.Ростовцев, братья Ф.Ф. и С.Ф.Ольденбурги, медиевист И.М.Гревс, А.А.Корнилов, написавший труд о Бакунине, историк Великой французской революции А.А.Кизеветтер, М.М.Винавер, Г.В.Вернадский, специалист по всеобщей истории, ос нователь Высших женских курсов В.И.Герье и многие другие, со ставлявшие огромную часть университетской профессуры обеих сто лиц. Забегая вперед, можно сказать: историческая наука после по беды пролетарской революции была обречена, ибо политическое поражение кадетов автоматически вело к поражению выработан ных ими исторических концепций.

Наследие старой исторической школы.

В кадетской газете "Речь", которой руководил Милюков, в ежегоднике "Речи" помимо упомянутых выше ученых сотрудничали методолог и историограф А.С.Лаппо-Данилевский и историк-эконо мист М.И.Туган-Барановский. Ежегодник включал в себя проблема тику внешней и внутренней политики России, крестьянский и рабо чий вопросы, образование и статистику (чаще всего составлявшуюся обстоятельнейшим кн. Шаховским, одним из членов "братства", в которое входили Вернадский, Гревс, братья Ольденбурги). Внима тельное их исследование позволяет о т м е т и т ь ту самую любопыт ную особенность русской науки, о которой говорилось выше.

Почти все упомянутые социально-исторические проблемы (сословного представительства, крестьянского землепользования, рабоче-крестьянского быта, кооперации, статистики, руководящей роли народа в истории, роли интеллигенции) мгновенно станови лись объектами исторического исследования. Интерес к парламен таризму вел к изучению сословных учреждений (П.Н.Милюков, С.Ф.Платонов, Н.А.Рожков), определение роли народа как движу щей силы истории - к исследованиям по исторической психологии (Кареев, Карсавин), рост национального самосознания - к анализу истории культуры, интеллигенции (Милюков, Лаппо-Данилевский), рост забастовочного движения - к изучению уроков Великой фран цузской революции (Кареев, Кизеветтер, А.И. Яковлев), проблема крестьянского землепользования - к истории общины, крепостного права (Яковлев). Национальный вопрос разрабатывался на фоне общественной ситуации, порожденной, с одной стороны, двумя вой нами - русско-японской и первой мировой, а с другой - имперской политикой власти.

Вокруг национальной темы сомкнулся весь конгломерат вопро сов, будораживших Россию. Сам факт существования интеллиген ции как выразительницы общественного мнения в многоукладной огромной стране, объединенной только имперской властью, был по ставлен под вопрос именно в плане проблемы национального само сознания. С чего это началось?

В 1909 г. в Государственный совет от 9 губерний было избрано 9 поляков, притом что в некоторых из этих губерний польское на селение составляло лишь 2-3 %. Д.И.Пихно, редактор монархичес кой газеты "Киевлянин", предшественник В.В.Шульгина, внес в Го сударственный совет проект о реформе выборов в верхнюю палату от Западного края, настаивая на уменьшении представительства в ней национального меньшинства. Этот проект, как отмечал обер прокурор Синода кн. Оболенский, нарушал "основное начало нашей государственности", которое, по его словам, заключалось в том, что все народы равны перед царем, ибо он выше партий, национально стей, групп и сословий. К удивлению большинства Совета сочув ственно отозвался о проекте Пихно председатель Совета министров П.А.Столыпин, определивший таким образом с мая 1909 г. новый принцип русского национализма, крайним выражением которого стал великодержавный шовинизм.

До того времени русское общество в основном чуралось наци онализма, понимаемого как идея превосходства одного народа над другим. В "Очерках по истории руской культуры" Милюков через процесс становления национального самосознания определяет культуру, а само понятие "национальное самосознание" практи чески синонимично у него общественному самосознанию, или - со циально-психическим взаимодействиям определенных групп на рода13. По Милюкову, процесс национального самосознания рожда ется тогда, когда общество начинает сознательно относиться к своим особенностям и отличиям от другого общества.

Практически мы сейчас обратили внимание на две особенности исторической мысли России: на ее исходную идеологизированность, при которой не идеи "растут из сора" событий, а сами события из меняют свой вид сквозь призму заданной идеологии;

другой особен ностью является то, что идеи западничества трансформируют со временную проблемную текучесть в исторически же проблемный анализ.

На западнические мотивы в творчестве Милюкова обратили внимание уже его коллеги. Так, по Милюкову, русское обществен ное самосознание рождается не из преемства удельно-вечевых тра диций. В его представлении, сама идея панрусизма, и, в частности, стремление Ивана III добыть "всю русскую землю, которая под ко ролем польским", была подсказана московскому правителю немец ким дипломатом Поппелем. При этом историк полностью игнориро вал ситуацию борьбы народа с остатками татаро-монгольского ига.

К такому же навязыванию идеи историческому органическому про цессу можно отнести и настойчивое подчеркивание Милюковым панрусизма Екатерины II.

См.: Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1900;

Пресняков А.Е. Первый опыт истории русского самосознания. СПб., 1901.

См.: Пресняков А.Е. Указ соч С.7.

Заслуга Милюкова состоит в том, что он отслеживал истоки самосознания, с какими бы странностями оно ни рождалось, и по ставил проблему самосознания как культуры, наметив этапы его становления. Время Смуты - "первый пароксизм национального са мосознания, первая широкая популяризация контраста между своим и чужим";

следующим этапом были реформы Петра I, носившие, однако, "формальный характер" из-за отсутствия "прочной куль турной традиции" и "плотно организованных классовых интересов".

Во время Елизаветы - третий этап - были созданы идеальные пред ставления о целях и сущности нового просвещения. Но лишь с эпохи Екатерины II берут начало глубокие и плодотворные внут ренние процессы национального самосознания, упрочившиеся в XIX в. Можно спорить с периодизацией и определениями Милюкова, од нако важно другое: эта проблема явилась катализатором всего об щественного мнения России начала века, равно как и катализато ром культурологического отношения к истории. Книга Милюкова вышла в 1900 г., а с начала 1910-х друг за другом появляются ра боты Добиаш-Рождественской и Карсавина о культуре западноевро пейского средневековья15.

Необходимость определения понятия "культура" особенно ярко заявлена Н.А.Бердяевым в книге "Смысл истории". Если Добиаш Рождественская, Карсавин, а еще ранее Кареев обходились опреде лением культуры как особого коллективно-психологического типа, как совокупности традиций, норм и обычаев, что вкупе с челове ческими деяниями и поведением составляло, по их мнению, пред мет истории, то Бердяев видел смысл истории в перспективе вечно сти, в "перспективе истории небесной", "в моменте извечной ми стерии Духа" 16. Поставив проблему онтологии истории, он, однако, свои понимание считал катастрофически недостаточным и потому приложил к книге, представлявшей собой записи лекций, прочитан ных им в Вольной академии духовной культуры в 1919-1920 гг., статью "Воля к жизни и воля к культуре", написанную в 1922 г., которая была, по его словам, "очень существенна" для его "концепции философии истории"17. В ней сделана попытка сопо ставления того, чего не было в России, - цивилизации ("воля к жизни"), тому, чем Россия обладала в избытке, - культуре, но уже понятой не как самосознание народов, не как коллективная психо логия, а как новая онтология, как "прорыв духа", новое качество жизни, способствующее возвращению к "началам", как к некоему "месту", где бродит творческое "сомнение в своих основах", разла гающее сами эти основы.

К сожалению, у Бердяева это были лишь интуиции, но знаме нательно другое. Нецивилизованной России предстояло (и еще См., например, Добиаш-Рождественская О.А. Церковное общество Франции в XIII веке. Приход. Пг., 1914. Ч.1;

Карсавин Л.П. Культура средних веков. Пг., 1915.

Бердяев Н.А. Смысл истории. Париж, 1969. С. 248.

Там же. С.6.

Там же. С.253, 255-256.

предстоит) решать проблемы реалистичной, демократичной и ме ханичной, в определениях Бердяева, цивилизации, параллельно развивая культуру как альтернативу истории, как тот факт, кото рый, в отличие от истории, не однократен, а обладает способностью многократного проигрывания в мысли, что, собственно, и дает осно вания для введения самого понятия альтернативы.





Разработка понятия культуры как инобытия истории должна была быть отложена в долгий ящик: обнаружившая себя к концу 1917 г. "воля к жизни" вынуждена была опереться на философию цивилизации (в ее преддверии) - экономический материализм, по природе техничный и обезличенный, в котором культура... - лишь функция надстройки, где "коллективный труд вытесняет индивиду альное творчество"19.

Постановка проблемы культурного самосознания сыграла и другую роль: уже в 1906 г., правда, всего лишь на год, была ликви дирована процентная норма для евреев при поступлении в универ ситеты.

Другой характерной чертой русской исторической науки была ее эклектичность, сущностная разорванность. Практически все историки начала века прошли школу В.О.Ключевского (1841-1911), даже М.Н.Покровский, будущий марксист, которого в данном кон тексте лучше бы назвать антикадетом. Как уже говорилось выше, с понятием "историк-кадет" связана целая ветвь исторического зна ния, сопряженного с идеями государственности (Покровский в из вестном смысле был антигосударственник и сугубый интернациона лист), права, национального самосознания, с углубленным изуче нием роли народа, экономики, интеллигенции и прочих проблем, но взятых - и в этом соль - в отрыве друг от друга, в разорванности, в их хронологическом несовпадении. Все это было у Ключевского, но его художественный талант заполнял логические лакуны там, где они возникали. Однако те же лакуны тем ярче зияли у его последо вателей.

"Последователи Ключевского" - а что, собственно, это значит?

Дело в том, что Ключевский был одним из первых русских истори ков, если не первый, кто собрал воедино в своих курсах самый раз нородный материал, обнаружив в историческом процессе в качестве равноправных движущих сил и могучую анонимную экономическую стихию, и народные массы, и личность, и государство, и власть, и право. Все это есть у Ключевского - и все базисно. Он мучительно ощущал разрыв между различными историями: историей экономи ческой стихии, историей народа, историей государства, историей права, ибо обладал могучей интуицией целостности истории.

"Наука русской истории, - писал он в дневнике 28 мая 1868 г., стоит на решительном моменте своего развития. Она вышла из ха оса более или менее счастливых, но всегда случайных, частных, бессвязных, часто противоречивых взглядов и суждений. В ее ходе открылся основной смысл, связавший все ее главные явления, ча сти, остававшиеся доселе разорванными. С этого момента и начина Там же. C.258.

ется развитие науки в собственном смысле, ибо только выработкой этого основного смысла явлений кладется прочное основание даль нейшей научной обработке подробностей"20. В чем же, однако, этот самый смысл? Казалось бы, дальше Ключевский приступит к его раскрытию. Дело не пошло дальше интуиции и отсылки к 29-том ной "Истории России с древнейших времен" С.М.Соловьева (1820 1879), где в наиболее выраженном виде представлена государ ственно-юридическая точка зрения на историю как на развитие ин ститутов власти от кровно-родственных союзов к государству.

Государственная традиция в исторических сочинениях восходит к Н.М.Карамзину (1766-1826), коренясь в особенностях самой Рос сийской империи, собранной из разнородных государственных об разований и обрушившей на мир мощную внешнюю экспансию в не-Россию, удержать которую, повторим еще раз, можно было только крепкой властью. Потому первые "истории" - не истории в собственном смысле слова. Это истории государства Российского, истории патриотизма, истории власти, по замыслу предполагающие не развитие, а стагнацию, мощь, державие. Заслуга последующей, перенесенной на российскую почву, немецкой исторической школы (Л.Ранке, Б.Г.Нибур) и немецкой классической философии состояла в том, что они поставили "на место государства, основанного на со знательном договоре, государство, естественно возникшее в инстин ктивно-бессознательной природе человечества;

на место личной воли законодателя, способной пересоздать природу человека, право вое сознание народной массы, исторически сложившееся и истори чески меняющееся, на место космополитического представления о человечестве... идею национальности, составляющей одно органи чески живое целое и переживающей органический процесс разви тия" (См.: 7, с.81). История впервые приобретала характер науки, писал Милюков, понимая под этим естественнонаучное представле ние о взаимосвязи явлений. К началу века карамзинское представ ление об истории, понятой как "драма, смысл которой заключался в торжестве добродетели и наказании порока" (см.: 7, с.81), то есть прагматический смысл истории, или история Т.Н.Грановского, ори ентированная публицистически, сменилась представлением об исто рии как о развитии, основанной на причинно-следственных связях, "приучившей, - как отмечал Милюков, - к идее закономерности и взаимной связи явлений", давшей первое "динамичное представле ние" об истории.

Такое представление оказалось чрезвычайно живучим и до жило до наших дней, надолго обеспечив провинциализм историчес кого знания.

Все же для либеральных историков начала века имела огромное значение постановка вопроса о правовом сознании, при которой ис тория государства выступала в форме юридических институтов (например, договора), выступавших посредниками между государ ством и народом. Институты эти были нейтральными образовани Ключевский В.О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С.241.

ями, бесстрастно выполняющими законы, равные для всех. Поэтому Милюков все же на первый план выставляет историю законодатель ства и юридических институтов, которая, "навсегда избавив нас и от науки Погодина", "математически выверенной и стоящей над материалом", "и от философии славянофильства", дает возмож ность создания - в этом он следует за Ключевским - целостного представления "о взаимной связи явлений" (См.: 7, с.91).

Но и юридическое, как и причинно-следственное, представле ние об истории не дает знания о ней как об особой реальности, за ключенной в единственном и неповторимом, конкретном факте-со бытии, вбирающем в себя всю полноту жизни, в котором происхо дит, по выражению Бердяева, "сращение бытия" и который однов ременно есть факт исторический и метафизический.

Ведь к чему, например, ведет установление иерархии причин ности? Государство может рассматриваться как причина права, экономика - как причина определенного типа государственности, национальное самосознание - как причина социально-психологичес ких воздействий и т.д. В итоге единая история все равно распада ется на ряд историй: государства, права, культуры. Ключевский, к примеру, сразу же после пассажа о целостности истории говорит о ее слагаемых: "История слагается из двух великих параллельных движений - из определения отношений между людьми и развития власти мысли над внешним фактом, т.е. над природой" 21.

Не случайно концепция причинно-следственных связей в исто рии вызвала негативное отношение со стороны историков "всемирников" и прежде всего Карсавина, который движителем ис тории выдвинул идею развивающегося субъекта, существование ко торого покоится не на причинности, а на непосредственном пережи вании мира в целом22. Проблема смысла истории была к 1917 г.

едва ли не проблемой номер один, понуждавшей историков к уходу из своей науки в философию (Кареев, Карсавин). Раздельно суще ствующие, хронологически разорванные истории - отечественная и всеобщая - обеспечили возможность жертвоприношения одной из них во имя любой другой, жертвоприношения, которого вскоре от них потребует новая власть. Ту же возможность обеспечил и теоре тико-методологический идеологизм, осознанный, но не преодолен ный исторической мыслью и допускавший смену исторических схем.

На все упомянутые выше особенности исторического знания наложился и общеинтеллигентский кризис. Здесь также большую роль сыграла партия кадетов как партия именно интеллигентов.

Она сформировалась, когда на политической арене действовали не столько партии, сколько союзы оппозиционо настроенных людей одной профессии: инженеров, ученых, писателей, земских деятелей, которые к началу революции объединились в "Союз союзов" во главе с Милюковым. В октябре 1905 г. кадеты, диктуя свою волю правительству, начали с утверждения - и в этом видны веские осно вания считать их партией историков - государственно-юридических Там же. С.242.

Карсавин Л.П. Философия истории. Берлин, 1924.

принципов, видя во власти фундамент для создания правовой де мократической системы, способной изменить хозяйственную и по литическую жизнь страны. Поражение революции 1905-1907 гг. за ставило интеллигенцию, имевшую в России особый статус, пере смотреть свои принципы.

Первую русскую революцию ныне узаконено считать генераль ной репетицией Октября, постоянно упуская из виду, что у истоков ее были земские либеральные идеи, а подогрета она была не только общим кризисом самодержавия, но и общеинтеллигентской идеоло гией, основанной на "безусловном примате общественных форм", по сути отвергавшем "понятия личной нравственности, личного са моусовершенствования, выработки личности" (См.: 7, с.47).

Сила интеллигенции к началу века была огромна. Это отме чали даже люди, близкие ко двору и не разделявшие ее либерально-демократических установок. Когда, например, в 1895 г.

умер Н.С.Лесков, которого в то время считали сторонником охранительной системы самодержавия, радикальный "Мир божий" написал: "Мы считаем за лучшее не высказывать своего мнения, следуя правилу: о мертвых или хорошо, или ничего". Но и "Русская мысль", с которой Лесков сотрудничал, посчитала, что "для всесторонней и беспристрастной оценки не наступило еще благоприятного времени". "Такова была в те дни сила интеллигентского остракизма", - комментирует это событие С.С.Ольденбург (См.: 9, с.53).

Правда, то, о чем пойдет речь ниже, имеет в виду скорее ин теллигенцию ее конца, а не кануна. Ибо только "накануне" и про исходила у интеллигента концентрация всех сфер духовной де ятельности, при которой одновременно взвинчивались нравственные усилия. Звучит несколько парадоксально, но можно сказать, что собственно интеллигенция была, пока ее не было. Потом началось вырождение. С.С.Ольденбург, которого трудно заподозрить в симпа тиях к этой части населения 1900-х, к интеллигентам относит и вы сшие литературно-философские круги, разночинцев, земцев, и то, что он называет "интеллигентным пролетариатом", а Д.П.Святополк-Мирский - "полуграмотным интеллигентом", почи тающим "своим долгом отрицать семью и религию, пренебрегать законом, но повиноваться власти и глумиться над ней" (См.: 9, с.141, 159).

При отсутствии представительных учреждений в России долго не было организованной политической деятельности. Русская ин теллигенция и отличается от западных интеллектуалов тесной "завязанностью" на политическую деятельность. Были и другие от личия. Западные интеллектуалы - это прежде всего люди умствен ного труда и интеллектуальной честности. Русским же интеллиген том почитался, как писал Бердяев, не всяк занятый умственным трудом, но всяк обладающий "особой" моралью и неким обязатель ным миросозерцанием (См.: 2, с. 17-19). И прежде всего интелли генция была именно группой, слоем - о чем свидетельствует и само ее собирательное название, - совокупностью людей, объединенных общей идеологией, главным образом идеологией социальной, разры вавших с сословным бытом и традициями, но тем сильнее спаянных партийной принадлежностью. По условиям русского политического строя, как он сложился к 1906 г., интеллигенция была оторванной от реального социального дела. И это сознавал не только Бердяев после поражения первой русской революции. Кн. Э.Э.Ухтомский в книге "К событиям в Китае" писал: "...мы от прогрессирующей безличности и некультурности нашего живущего миражами ин теллигентного слоя теряем политическое чутье..."23.

Такого рода оторванность от реального дела способствовала развитию в интеллигенции "социальной мечтательности" (Бердяев) или излишней "теоретичности" (Милюков). В самодержавной Рос сии возникали радикальнейшие политические и научные идеи, не всегда согласованные с действительностью. "Привозная с Запада наука долго оставалась бесплодной для русской жизни, потому что встретилась с житейскими понятиями и порядками, совсем чуждыми этой науке, и... перерабатывала их по-своему, оставаясь нарядной и бездеятельной роскошью отдельных умов", - отмечал Ключевский (См.: 20, С.313). То, что на Западе было научной теорией, гипотезой или относительной, частичной, не претендующей на всеобщность истиной, у русских интеллигентов превратилось в догматику, вторил ему Бердяев. С.С.Ольденбург писал, что против тех, кто не соглашался с какими-либо общими установлениями, "интеллигенция применяла... орудие морального террора и клеветы: рядовой интеллигент был глубоко убежден, что те, кто не разделяет его воззрений, либо подкупленные, бесчестные личности, либо, в лучшем случае, люди не совсем нормальные" (См.: 9, с.209).

Но сугубо подозрительно и догматически относились и к са мым, казалось бы, абстрактным идеям. Так, многими историками и социологами идея прогресса была понята как результат чисто без личной эволюции, совершающейся помимо каких бы то ни было усилий со стороны человека и идущей совершенно фаталистическим путем. В свое время именно на подобную трактовку прогресса обра тил внимание Кареев, обнаружив в ней одну из болевых проблем русской исторической мысли: ведь историки, имея непосредственное общение с источниками и документами, необычайно чувствительны к личностному воздействию на историю, к ее творческим возмож ностям и т.д., чтобы безоговорочно согласиться с мыслью, будто "всякое действие человека, направленное на общественные цели, не может иметь никакого значения"24. Это написано в 1890 г. и напи сано с недоумением. Тем не менее в послеоктябрьскую большевист скую политику эта проблема вошла именно в такой трактовке.

"Революция, - писал в 1922 г. Карев, ученик Бухарина,...творится из наличного человеческого материала, в котором, ко Ухтомский Э.Э. К событиям в Китае. СПб., 1900. С.77.

Кареев Н.И. История с философской точки зрения. - Кареев Н.И. Собр соч.

Т.1. СПб., 1912. С.70.

нечно, много шлака с точки зрения будущего, чтобы дать простор будущим поколениям в строительстве лучшей жизни"25.

Конечно, становление такой, революционной, интеллигенции было своего рода защитой от крайних форм самодержавия, которые сложились в России к середине XIX в. (здесь мы согласны с Бердя евым) и которые, что самое главное, привели интеллигенцию к пренебрежению народом, от имени которого она выступала, и к оторванности ее от этого самого народа. "Мы не люди, а калеки", горестно констатировал М.О.Гершензон в "Вехах". И там же:

"Русский интеллигент - это, прежде всего, человек, с юных лет жи вущий в н е с е б я... т.е. признающий единственно достойным объектом своего интереса и участия нечто лежащее вне его лично сти - народ, общество, государство. Нигде в мире общественное мнение не властвует так деспотически, как у нас, а наше обще ственное мнение уже три четверти века неподвижно зиждется на признании этого верховного принципа: думать о своей личности эгоизм, непристойность;

настоящий человек лишь тот, кто думает об общественном, интересуется вопросами общественности, работает на пользу общую. Число интеллигентов, практически осуществля ющих эту программу, и у нас, разумеется, было ничтожно, но свя тость знамени признавали все, и кто не делал, тот все-таки плато нически признавал э т о делание и тем уже совершенно освобо ждался от необходимости делать что-нибудь другое, так что этот принцип, превращающийся у настоящих делателей в их личную веру и тем действительно спасавшей их, для всей остальной огром ной массы интеллигентов являлся источником великого разврата".

И последнее: "Мы для него (народа. - С.Н.) - не грабители, как свой брат, деревенский кулак, мы для него даже не просто чужие, как турок или француз;

он видит наше человеческое и именно рус ское обличие, но не чувствует в нас человеческой души, и потому он ненавидит нас страстно... Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом - бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной"26.

Будущее показало справедливость этих слов.

Конечно, любой интеллигент испытывал вину перед народом, он согласен был на любую жертву ради него. Но он и его согласен был принести в жертву. При убийстве министра внутренних дел Плеве был убит его кучер и ранено 10 человек, среди них трехлет няя девочка. Когда в 1900 г. возник конфликт на границе с Китаем, то жители Благовещенска не выдержали на практике линию "русско-китайской дружбы", провозглашавшуюся в то время. Они собрали всех "желтых" на берегу Амура и велели им вплавь пере правляться на маньчжурский берег. Несколько сот китайцев уто нуло. Местная же интеллигенция одобрила эти "патриотические" репрессии, о чем с негодованием сообщала столичная либеральная печать. По свидетельству Кистяковского, "русская интеллигенция "Под знаменем марксизма". 1923. № 10. С.89.

Гершензон М.О. Творческое самосознание. - "Вехи". М., 1990. С.74-75, 91, 92.

никогда не уважала права... При таких условиях у нашей интелли генции не могло создаться и прочного правосознания..."27. Это-то вненравственное отношение к историческому процессу и стало одной из важнейших причин кризиса интеллигенции.

Проблема "интеллигенция и народ" - специфически россий ская: в результате экспансии на восток, начавшейся еще в XVI в., русская народность рассеялась по просторам имперской громады, поставив под вопрос саму возможность общественного мнения. На Западе со сравнительно небольшими по территории странами не могло быть специфической для России темы связи интеллигенции и народа. Там изначально было право, сословная взаимосвязь, иерар хические обязательства и равенство перед законом. У нас же эта связь могла осуществляться с помощью либо власти государства, либо интеллигентской власти духа, но в любом случае власти. В этом и состояла особенность русского духовного развития. Власть была знаменателем разностилья и многоукладья российского ги ганта. Потому впоследствии и оказалась так близка революционным интеллигентам идея абсолютизации власти как демиурга историчес кого процесса. Но когда это случилось, понятие революционной ин теллигенции теоретически обессмыслилось: прилагательное, непре менно связанное с идеей насилия (пусть и во имя общего блага) в процессе революции "съедает" существительное, субстанционально тождественное духу, творческому началу.

Однако проявленные в перспективе все упомянутые характери стики интеллигенции как слоя, к которым, впрочем, надо добавить еще и антисемитизм, развившийся у некоторой ее части28, привели к ее жесточайшему внутреннему кризису, имевшему следствием тот факт, что как слой, как некая совокупность единомышленников, она перестала существовать. Тому причиной и аморализм поли Кистяковский Б.А. В защиту права. - "Вехи". С. 102.

"Русская интеллигенция, - писал кадет В. Струве, - обесцвечивает себя в российскую...так же, как не следует заниматься обрусением тех, кто не желает "русеть", так же точно нам самим не следует себя "оброссиивать". В тяжелых ситуациях последних лет вырастает наше национальное русское чувство... Не пристало нам хитрить с ним и прятать наше лицо" ("Слово", 1909 г., 10 марта).

В литературном журнале "Весы" Андрей Белый выступил в 1909 г. со статьей против засилья нерусских элементов в литературе. "Главарями национальной культуры, - писал он, - оказываются чуждые этой культуре люди... Чистые струи родного языка засоряются своего рода безличным эсперанто из международных словечек... Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш, провозглашается смерть быту, учреждается международный жаргон. Вы посмотрите на списки сотрудников газет и журналов в России: кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы увидите сплошь имена евреев...пишущих на жаргоне эсперанто и терроризирующих всякую попытку углубить и обогатить русский язык" (Цит.

по Ольденбург С.С. 25 лет перед революцией. С.432-453). Подобные высказывания были позором и в известном смысле крахом интеллигентского слоя, однако сегодня они прочно вошли в арсенал "Памяти", равно как и термин "жидомасоны", которым обозвал правительство Николая II иеромонах Илиодор (См.: Ольденбург С.С. Указ. соч. С.455) тического поведения разных ее групп, и отсутствие некой общей идеи, кроме "блага народа", которое, как выяснилось, каждый по нимал по-своему. Идеи же общей и быть не могло, поскольку мно гие из тех, кто примеривал себя на интеллигентность, ощущали себя прежде всего личностями, которые не могут подчиняться узко партийным интересам.

"В то время очень хотели преодолеть индивидуализм, и идея "соборности", соборного сознания, соборной культуры была в из вестных кругах очень популярна, - писал Бердяев. -...Художники творцы не хотели оставаться в свободе индивидуализма, оторван ного от всенародной жизни. То было время очень большой свободы творчества, но искали не столько свободы, сколько связанности творчества. Этим компенсировала себя культурная элита... оторван ная от народной жизни... Но никто из творцов той эпохи не согла сился бы на ограничение свободы своего творчества во имя какого либо реального коллектива"29. Сегодня очевидно, что Бердяев обо значил не столько реальное, сколько желаемое состояние дел - по слеоктябрьская история пестрит примерами подобного ограничения не только по злой, но и по доброй воле.

Но самой постановкой проблемы личности интеллигенция практически исчерпала себя как цельное сословие. В 1917 г. вряд ли к ней можно отнести характеристики 1905 г. Интеллигенция пре вратилась в интеллигентов - в каждого отдельного интеллигента.

Со своей моралью. Со своей историей. Со своим представлением об истории. Объединенных друг с другом только прежним интеллигент ским зарядом - жертвенностью по отношению к народу. Эта жер твенность, усугубленная чувством вины перед народом, облегчила в дальнейшем жертву убеждениями.

Первая смена парадигм: экономическая история.

Описанная ситуация исторической мысли, напряженность по литической атмосферы, обусловившая слишком поспешный пере ход решаемых социальных проблем внутрь исторического исследо вания, сосуществование разных историй при отсутствии единой, общеинтеллигентский кризис, - все это привело к ослаблению до стоинства истории как особого знания, подготовило ее идейное грехопадение. И действительно: если история и то, и это, да еще развиваемое разными темпами, то одной можно пожертвовать во имя другой, например, политической историей во имя экономичес кой. Медленно развивавшиеся, не связанные друг с другом профес сиональные "истории" с 1917 г. по 1937 г. приобрели характер бур ного столкновения между собой, которому к тому же была придана непосредственная политическая выразительность.

Ведь казалось, что после победы революции первенствующее место должна была бы занимать экономическая история, которая Бердяев Н.А. Самопознание. - Бердяев Н.А. Собр.соч. Т.1. Париж, 1989.

С. 173.

была призвана "вышибить раз и навсегда сладенькую легенду субъ ективной идеологии...чтобы проложить дорогу хотя бы элементарно научному познанию истории"30. В огромной мере так оно и было. С одним только "но". За показной королевской значимостью эконо мической истории стояла тень серого кардинала политики. Впрочем, и это не совсем точно, если вспомнить общебольшевистскую настро енность на мировую революцию: мы начали, Германия завершит.

Что это значило? То, что в истории того времени как бы соедини лись два "магдебургских полушария", две карты - экономическая и политическая. Подразумевалось: мы неразвиты экономически, но сильны политически;

Германия же сильна экономически, следова тельно, впоследствии, после мировой революции, она и будет раз вивать экономическую историю. Имелась в виду "наша" политика в расчете на "ту" экономику.

Но для решения этой задачи нужны были и статистика, и де мография, для чего пригодилась старая школа, от которой осталось умение работать с источниками: их анализ, непререкаемость ориги нала, скептицизм ко всякой тенденции. Остались школы и темы, требовавшие развития и при новой власти. Вслед за М.М.Ковалевским Кареев, продолжавший исследования, как уже упоминалось, по истории Великой французской революции, передал эстафету своему младшему современнику Е.В.Тарле;

А.Н.Савин изучал историю Английской буржуазной революции XVII в. Их цель - попытаться отвратить Россию от этого пути, избежать Ре ставрации и Пугачева одновременно. Н.П.Павлов-Сильванский, А.С.Лаппо-Данилевский, С.Ф.Платонов оставили труды по истории русского феодализма и истории культуры XV-XIX вв. А.А.Корнилов и А.А.Кизеветтер начали традицию исследования революционных движений. Неонародническую линию вели А.А.Кауфман, один из организаторов и лидеров кадетской партии, и В.И.Семевский.

М.К.Любавский занимался историей России и Литвы до XVI в., С.Ф.Платонов - Смутным временем. Их труды и подготовка приго дились для нового государства. Но прежде всего - политика, что со ответствовало, как пишут редакторы образованного в 1926 г. жур нала "Историк-марксист", "ленинскому пути". А это уже требовало конкретных мер. Необходимо было сменить угол зрения на про блему человека и определить идеал нового человека. Ясно, что та ковым идеалом стал пролетарий.

Поскольку любая революция начинает отсчет с себя, первые ее действия связаны с ликвидацией враждебных классов, а первые идеологические решения - с ликвидацией прежней "надстройки", куда по определению входила интеллигенция. Общественный до смотр был такой силы, что даже студенчество, исконный рассадник передовых идей, рассматривалось как контрреволюционная сила.

"Оно как целое не поняло точку зрения пролетариата и вместе с классом, осколком которого... являлось, ушло все далее...пока, на конец, в октябре 1917 г. не оказалось в массе по ту сторону барри кад - злейшим врагом пролетарской революции и коммунизма, "Историк-марксист", 1926 г., № 1. С.8.

писал в журнале "Под знаменем марксизма" В.Вагинян. - Старое студенчество этим лишь показало, что его время давно прошло и что пришло время ему уступить место новому студенчеству, которое станет на точку зрения рабочего класса... Такой студент уже пришел, это рабоче-крестьянская молодежь... Это "пролетарское студенчество", которое и есть "новый человек"31.

Без устоев, без знаний, но обуреваемый жаждой построить столь же "новый мир".

Таким образом, изначально столкнулись - лоб в лоб - кадет ско-профессорская выучка, умение, знание истории и - отношение к ней как к предыстории (история впереди!), как к тому, что можно знать схематично, приблизительно. Иногда обе позиции парадоксально сочетались в одном лице, например, в начальнике от истории Покровском.

Декретом 2 августа 1918 г. был нанесен удар по кастовости вы сшей школы набором в вузы рабоче-крестьянской молодежи. Вслед ствие такой демократизации был недобор студентов на юридический и историко-филологический факультеты. Девяноста профессорам из девяноста девяти была назначена переаттестация, в результате ко торой из университета были уволены преподаватели-кадеты, не же лавшие отказываться от принципов своей партии. Остальные вы нуждены были пересмотреть свои позиции.

С 1919 г. изменилась структура гуманитарных факультетов.

Декретом от 28 декабря 1918 г. в университетах были основаны так называемые ФОНы, факультеты общественных наук, с тремя отде лениями: экономическим, юридически-политическим и историчес ким. С 1921 г. старую профессуру постепенно сменяла группа впо следствии влиятельных ученых, таких, как Н.М.Дружинин, К.К.Зельин, С.Д.Сказкин, Б.М. и Ю.М.Соколовы, В.П.Волгин, И.Д.Удальцов, Ю.В.Готье, А.Н.Савин, В.А.Городцов, В.И.Пичета, Е.А.Косминский, А.И.Яковлев. Затем преподавателей начинает по ставлять Институт Красной Профессуры (ИКП), образованный в 1921 г. и просуществовавший до 1936 г. Среди них будущие акад.

А.М.Панкратова и член-корр. АН СССР М.С.Нечкина. И хотя не которые профессора в 1922 г. были высланы из России, все же в университетах одновременно с "молодежью" оставались и старые ученые, в частности, Н.А.Рожков, отошедший от большевизма после революции 1905 г., но о котором даже в 1927 г. Покровский в некрологе писал, что "марксистом он сделался". Рожков оставил многотомную историю России, включенной во всемирно-историчес кий процесс. Впоследствии его все же назовут "врагом ленинизма".

До 1921 г. университетские программы в основном составлялись из старых курсов, исторический материализм еще не был предметом изучения, почти не читалась экономическая политика Советской власти. Один из преподавателей ФОН меньшевик Б.И.Горев подме нял в лекциях понятие диктатуры пролетариата понятием дикта "Под знаменем марксизма", 1922, № 1. C.8.

Покровский М.Н. Н.А.Рожков. - "Историк-марксист", 1927, Т.4. С.180.

туры большевистской партии33 и выступал против включения в про грамму по историческому материализму разделов, посвященных марксистко-ленинской философии.

С 1921 г. ФОН расширился: к прежним экономическому, пра вовому, историческому, или, как его называли - общественно-педа гогическому отделениям добавились статистическое, внешних отно шений и художественно-литературное. В 1922 г. в рамках ФОНа было открыто отделение археологии. Целью всех этих преобразова ний было приспособление высшего образования к нуждам Советской власти, давшееся между тем не так-то просто: красный флаг над Московским университетом был поднят лишь в 1922 г. Однако в 1925 г. ФОН ликвидируется. Вместо них создаются два новых гума нитарных факультета - этнологический (с тремя отделениями - ис торико-археологическим, этнографическим, литературы и изобрази тельного искусства) и советского права. В Ленинграде образуется так называемый Ямфак - факультет языка и материальной куль туры.

Уволенные университетские профессора нашли себе приста нище в различных ассоциациях и институтах, которые во множе стве организовывались в 20-е гг. Гуманитарные институты объеди нились в отраслевую беспартийную ассоциацию РАНИОН, нахо дившуюся с 1924 г. в ведении Наркомпроса и готовящую аспиран тов, которых не было на соответствующих факультетах в универси тетах. После революции действовало несколько археографических комиссий, с 1921 г. в составе Академии наук, слившихся в 1926 г. с Постоянной археографической комиссией, переименованной в 1928 г. в Археографическую комиссию, во главе которой стоял Пла тонов. В 1918 г. была образована Социалистическая, затем Комму нистическая академия, ликвидированная в 1936 г. С 1926 г. дей ствовала Русско-византийская историко-словарная комиссия, комис сия по исследованию труда, профессионального движения в СССР, юношеского движения в СССР и ВЛКСМ, по изданию документов эпохи империализма при ЦИК СССР, по истории Октябрьской ре волюции и истории коммунистической партии. Создано несколько институтов: в 1918 г. - Ростовский-на-Дону археологический инсти тут, Азиатский музей, впоследствии преобразованный в Институт востоковедения АН СССР;

в 1921 г., помимо упомянутого ИКП, Институт Маркса и Энгельса, в 1931 г. слитый с организованным в 1924 г. Институтом Ленина (ИМЭЛ);

в 1928 г. - Институт изучения буддийской культуры, просуществовавший, правда, всего лишь два года, где работали знаменитые востоковеды Ф.И.Щербатской, Эта точка зрения в то время не была единичной. В.М.Бехтерев в книге "Коллективная рефлексология" (1921) писал, что революция, пришедшая к большевизму, превратилась "из общенациональной в партийную революцию пролетарских масс". И далее: "Со временем, однако, и большевизм начинает разочаровывать массы, частью вследствие неосуществления обещанного мира, в особенности же ввиду недостатка продовольствия, тяжелой промышленной, экономической разрухи и неизбежно наступающего в стране голода" - "Под знаменем марксизма", 1922, № 3. С.58.

С.Ф.Ольденбург, М.Т.Тубянский;

в 1922 г. - несколько краеведчес ких институтов, впитавших в себя основную массу историков: до статочно сказать, что краеведением и экскурсоведением занимались такие замечательные историки, как Гревс, основатель прославлен ной школы историков-"всемирников", из которой вышли Добиаш Рождественская, Карсавин и его ученик Н.П.Анциферов.

Вторая смена парадигм: история классов и классовой борьбы.

Однако параллельно созидательной научно-организаторской де ятельности шло последовательное насаждение марксистской идеоло гии, или того, что принято называть марксистской идеологией, чем и был задан вполне определенный - роковой - тон всему процессу новой истории. Под этим словом - роковой - я подразумеваю не репрессии: в 20-х и даже начале 30-х гг. в них было много личного, не связанного с какой-либо планомерной политикой элемента;

и даже не ссылку в числе 200 профессоров Винавера, Кизеветтера, античников Ф.Ф.Зелинского и Ростовцева, эмиграцию Милю кова, Г.В.Вернадского и др. Я имею в виду, что на место плюра лизма идей и историй проектировалась одна идеология и одна (не равно-единая) история, притом даже не просто экономическая это было бы слишком широко, ее нужно было полагать как тенден цию, - а история классов и классовой борьбы, переданная не через смену формаций (к разработке этой идеи подойдут лишь в 30-е годы), но через снятие особенностей исторического процесса.

Возглавил такую историю в качестве заместителя наркома про свещения Покровский (1858-1932), принадлежавший к младшему поколению учеников Ключевского и медиевиста П.Г.Виноградова.

Он был столь же искренним большевиком, сколь истинным антика детом. Тут дело даже не в обилии статей против Милюкова с уни чижительными определениями типа "линялая курица", "петушиный хвост", "гунявое воззвание". Его принципами были убежденные антигосударственность и интернационализм (в проти вовес кадетской опоре на государство и национальное самосозна ние). Как верный страж революции, Покровский должен был под держивать и ее схемы, тем более казавшиеся своевременными, что в университеты пошли абсолютно неграмотные студенты, спешно проходившие трехгодичное обучение на рабфаках. Желание быстрее обучиться азбуке марксизма (снизу)" и желание получить свои мар ксистские кадры (сверху) породило невероятный дилетантизм в на уке. Теория прогресса усваивалась в наихудшей своей форме - в форме слепых законов истории, признанных естественными зако нами, которые могли быть сформулированы физикой, химией, пси хологией или политэкономией. "Развитие человечества от эпохи первобытного общества к капиталистическому обществу, - писал "Историк-марксист" - главная наша задача. История развития об щественных форм исследует этапы, общие всем народам, незави симо от некоторых характерных отличий (то есть независимо от того, что составляет сущность исторического процесса. - С.Н.). В ходе исторического развития каждого из этих народов есть общие черты, отличающие развитие общественности у них в одни и те же совершенно схожие формы34, что делает необязательным изучение всемирной истории как единства, обеспечивающего связь народов, единства сознания через разнообразие фактов, - достаточно истории одной, отдельно взятой страны, представляющей некую обществен ную идеализацию. Политическая цель, направленная на построение социализма в одной, отдельно взятой стране, искала и обрела иде ологическое (по форме - историологическое) обоснование.

Этим общим чертам обучались на двух-трехмесячных курсах пропагандистов и агитаторов, партработников, которыми по сути являлся до 1921 г. Коммунистический университет им.

Я.М.Свердлова, и на заочных курсах по определенным планам, так называемым Стандартам.

Один из главных Стандартов Всесоюзного ленинского коммуни стического университета предназначался для изучения истории ре волюционного движения в Европе. Строился он так: вначале дава лось ленинское определение классов и наименования основных классов в разные исторические периоды. Затем шло определение ис тории как истории классов и классовой борьбы. Далее по Стандарту следовало сопоставление Великой французской буржуазной револю ции и Великой пролетарской революции на классовой основе: пер вая обеспечила возможность капиталистического развития, вторая уничтожила его, причем преподавание велось так, как если бы рус ская революция являлась логическим продолжением французской без какого-либо национального своеобразия, при игнорировании даже ленинских трудов о развитии капитализма в России. Един ственное условие - выстроить цепь неповторяющихся событий. Так, например, в первые годы революции НЭП некоторыми историками рассматривался как "русский термидор". Такого рода повторы счи тались неубедительными. Нужно было построить систему рассужде ний, где они были бы невозможны. Скажем, так: в России созданы условия для социалистического развития и перехода к бесклассо вому обществу, о чем-де свидетельствуют успехи социалистического строительства, выполнение пятилетки в четыре года, что "решительно опровергает как контрреволюционную басню троцки стов о русском термидоре, так и взгляды русских уклонистов". И так далее.

По подобной схеме строились и другие Стандарты. Литературой обыкновенно служил учебник Покровского - четырехтомная "История России и народов СССР" (для выдающихся студентов), для прочих - его же "Русская история в самом сжатом очерке", до веденная до 1905 г. "Последующий период благодаря важности его и отсутствию марксистски выдержанных учебников, - написано в сборнике рабочих заданий Свердловского городского вечернего ком "Историк-марксист", 1927, Т.6. С.202.

Всесоюзный Ленинский Коммунистический университет, заочный сектор.

1933. С.3.

мунистического университета, вышедшем в 1933 г., - изучается ис ключительно по классикам марксизма-ленинизма, Ленину и Ста лину". Маркс и Энгельс не рекомендованы в качестве обязательной литературы. Учебник Покровского можно было заменить учебником Н.Н.Ванага "Краткий очерк истории народов СССР". В последу ющие репрессивные годы в Стандартах появились следующие реко мендации: "От использования учебника "История классовой борьбы" Бочарова необходимо воздержаться, т.к. в нем есть много неточных формулировок, упрощенства и даже искажений ленин ского понимания исторического процесса... В крайнем случае, если нет литературы, использовать, но с указанием и критикой ошибоч ных мест"36.

Курс, как правило, начинался с истории феодально-крепостной России, крестьянских войн XVII-XVIII вв. с прямым переходом к разложению системы крепостного права и реформам 1860-х годов.

Таковы были краткие схемы. Идеологические установки стре мились заполнить все поры жизни;

опасность подобной идеологиза ции осознавали и историки-марксисты. В журнале "Под знаменем марксизма" в 1922 г. возникла целая дискуссия "Об идеологии", где В.В.Адоратский (1878-1945) пытался вернуть этому понятию, как ему казалось, изначально марксистский смысл. Маркс и Энгельс, писал он, называют идеологией "те мысли, которые оторвались от связи с материальной действительностью, утеряли сознание с этой связью, отражают эту действительность неправильно, в переверну том виде и не отдают себе отчета в этой неправильности. С идеоло гией Маркс и Энгельс воюют, их метод диалектического матери ализма является как раз тем оружием, которое производит ради кальную революцию в мышлении и разрушает "идеологическую" точку зрения"37. Ужас Адоратского перед "оторвавшимся мышле нием" заставили В.Румия сделать вполне сознательные шаги к тому, чтобы подправить своих наставников, под знаменем которых он и отстегал Адоратского. По его убеждению, определение, данное последним, "есть не что иное, как попытка возвести в принцип, пу тем талмудических изысканий и выискиваний словесных условно стей, неровностей наших учителей"38, ибо то, что есть извращение с точки зрения одного класса, не является таковым с точки зрения другого, в данном случае - пролетариата39.

Но несмотря на успехи идеологии сам Покровский ополчился против схем, прекрасно понимая опасность любой из них. Возражая Л.П.Мамету, предлагавшему исключить из курса истории перво бытно-общинный строй, он писал в т.4 "Историка-марксиста" за 1927 г.: "Чем отличается человек исторически образованный от че ловека исторически невежественного? Тем, что у первого есть неко торая сетка в голове, некоторые перспективы, и эта сетка позволяет Свердловский городской вечерний коммунистический университет. История России и народов С.С.С.Р. Сборник рабочих заданий. 1933, март. C.1.

"Под знаменем марксизма", 1922, № 11-12. С. 199.

Там же. С. 229.

Там же. С. 230.

ему ориентироваться в этих границах". Первобытная история, хотя она и не есть история классовой борьбы, помогает понять, что "человек, выйдя из пещеры, не мог сесть на трамвай и поехать"40.

Собственную книгу Покровский рассматривал как "схему для лю дей, знающих историю Костомарова, Соловьева, Ключевского". В этом случае она является лишь "марксистским обобщением", а не заменителем знания41.

Но это - одна сторона деятельности заместителя наркома про свещения, где он как бы спохватывается, как бы вспоминает о сущ ности исторического метода. С другой же стороны, где Покровский выступает как лицо официальное, он лично предлагает выстроить историю в единый хронологический ряд не по традиционным рубри кам - страноведческим - а по типам производства и производствен ных отношений. "Исторические рубрики, к которым мы привыкли, - говорил он на первой конференции историков-марксистов, состо явшейся в 1927 г., - невероятно устарели. Их родоначальниками были если не прямо гуманисты XV-XVI вв., то в лучшем случае ис торики начала прошлого века. Даже не говоря о точках зрения...

самый материал так разросся и усложнился, что в традиционные рубрики он никак не влезает... Верх нелепости относить феодализм к каким-то средним векам, когда все знают, что он существовал за тысячелетия до этого (это говорит историк с выучкой Ключевского и Виноградова! - С.Н.) и существует поднесь в целом ряде стран, причем количество людей, живущих под властью феодального ре жима сейчас раз в 20 больше населения феодальных стран Европы XI или XII столетия. В какие общепринятые хронологии уложить культуры центральной и южной Америки, типовое сходство которых с культурами древнего Востока бьет в глаза? Мысль о том, что эти культуры в родстве, не кажется специалистам дикой, их не пугают 20 000 км расстояния и два океана, отделяющие одну от другой. Только они находят, что древнеамериканские культуры старше переднеазиатских. А школьный курс начинает говорить об Америке лишь со второго тысячелетия христианской эры"42.

Из последних строк очевидно: развитие этнологии дало свои плоды, сравнительно-исторический метод, который предлагал в свое время Кареев и английский ученый А.М.Хокарт, обретал право гражданства и в нашей стране43. И связано это с именем Покров ского. Но... Ясно и другое: Покровский предлагает некий инвариант развития, что практически снимает историю как особый тип знания с неповторяющимися, необратимыми событиями. История опреде ленным образом сакрализуется, превращаясь в священную соци алистическую историю со своими мифами и легендами. Трагедия историологии Покровского в том и состоит, что, познав вкус яблока "Историк-марксист". Т.4. С. 196.

Там же.

Труды Первой Всесоюзной конференции историков-марксистов. М., 1930.

С. VIII.

Артур Хокарт и сравнительный метод в этнографии. - "Природа", 1985, № 1. С.32.

с древа исторического познания, он сознательно идеологизирует и схематизирует самый исторический процесс. "Мы поняли - чуть чуть поздно, - что термин "русская история" есть (дальше обратим внимание на терминологию. - С.Н.) контрреволюционный термин, одного издания с трехцветным флагом и "единой, неделимой",...

история казанских или крымских татар, казаков или якутов не есть "русская" история или часть последней... История угнетенных на родов не может не упоминать об истории народа-угнетателя, но от сюда заключать к их тождеству было бы величайшей бессмысли цей". Нужно устроить рубрики "История Запада", "История Во стока", хотя когда-то "История Запада", синонимичная "всеобщей истории", была "крупным завоеванием" (См.: 41. C.IX).

Исторический процесс предлагалось делить на три темы, кото рые необходимо было углубленно, с поисками истоков, разрабаты вать: империализм, буржуазно-демократическая революция и исто рия рабочего класса. Особняком выделялась тема методологии исто рии, целью которой являлось согласование исторического матери ализма с конкретным историческим материалом (См.: 41, с.ХП XIII). Вот этим-то материалом и пытались заполнить, "оплотнить" схемы историки "старой" выучки. В 1926 г. появился учебник-хре стоматия "История классовой борьбы в России в материалах и до кументах" под редакцией Н.Карпова и М.Мартынова, предназна ченный "для вузов и комвузов до совпартшкол повышенного типа включительно", в которой собраны изумительные документы, пу щенные в коммунистический всеобуч: договорные, духовные, устав ные грамоты, грамоты на кормления, материалы по истории отно шений Новгородской республики и Московского государства, фор мулы монархической идеологии русского средневековья. Документы подразделялись на периоды. Весь феодализм вошел в раздел "Эпоха торгового капитализма". Письма Екатерины II - в "Новый феода лизм" и т.д. Собственно, эти подразделы и составляли векторы ис торического мышления.

Историческая схема и конкретность.

Получилось трагическое столкновение "прежних" идеологичес ких устремлений, имевших целью обдумывание путей историчес кого развития, с навязанной схемой, предписывавшей миру дви гаться в строго заданном направлении. Тоска по конкретности, о которой писал в свое время Милюков, обернулась для историков профессионалов необходимостью заниматься только ею, если, ко нечно, не возникало желания занять место в административно-пар тийной иерархии или сохранить старое, что было невозможно без овладения если не марксизмом, то марксистской фразеологией.

Многие прекрасные историки - С.Н.Валк, Б.А.Романов (его книга "Люди и нравы Древней Руси" до сих пор одна из лучших, если не лучшая по истории древнерусской культуры), С.Н.Чернов, Н.М.Дружинин, С.Д.Сказкин - уходили в чистое источниковедение.

Медиевист Гревс стал заниматься "историей города как очага куль туры", организацией экскурсий. Огромное количество историков стало заниматься краеведением. Созданный в 1930 г. журнал "Краевед-массовик Московской области" ставил перед собой цель "практического участия в деле реконструкции всего народного хо зяйства"44, для чего необходимо было комплексное изучение райо нов со всеми относящимися к ним угодьями и предприятиями. В первом номере журнала была опубликована анкета М.Я.Феноменова об изучении колхоза. Такая же анкета предлагалась по сбору сведе ний о полезных ископаемых, для описания рек и речных долин, по учету оврагов. Найди мы сейчас ответы на эти анкеты, мы полу чили бы бесценный историко-социологический материал.

Но были и историки, примкнувшие к новой идеологии: в конце 30-х они в первую голову подверглись репрессиям.

И все же представление о том, что после 1917 г. в учебных за ведениях только и делали, что грызли "гранит марксизма", не верно. А.Авторханов сообщает в своих "Мемуарах", что, обучаясь в ИКП, он не прочитал ни одной книги Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина: их полагалось знать до поступления в Институт, ректором которого с 1921 г. по 1932 г. был Покровский, зато читал историог рафические труды эмигрантов: "Очерки по истории русской куль туры" Милюкова, "Очерки русской смуты" генерала А.Н.Деникина, книги В.А.Мякотина, Кизеветтера, Ростовцева, "внутренних эмиг рантов" Платонова, М.С.Грушевского, Любавского, Карсавина, Р.Ю.Виппера - эти книги входили в список обязательной литера туры. Программы по истории и в 30-е годы практически оставались дореволюционными. Но и более того: эти беспартийные профессора умышленно отказывались преподавать курсы, близкие к новейшему времени, где уверенно плавали только "киты" из школы Покров ского.

Курс лекций по античной истории в ИКП читал В.С.Сергеев, по английской деревне - "плюралист англо-саксонской школы" Е.А.Косминский, по бургундской деревне - ученый редкой интел лектуальной честности Н.П.Грацианский, историю Востока В.В.Струве, прославившийся циничной репликой: "Мы, востоко веды, с величайшим нетерпением ждем и, к нашему величайшему сожалению, никак не дождемся, когда И.В.Сталин найдет время вы сказаться по тематике Древнего Востока, что явилось бы эпохаль ным вкладом в советское востоковедение".

Русскую историю вел приезжавший из Ленинграда Б.Д.Греков, предвосхитивший "патриотическую концепцию" Сталина начала 30-х годов. Еще в 20-е годы он выступил против западнической концепции Милюкова, против "варяжской теории" Сильвестра, Ка рамзина и Соловьева, рассматривая княжение Рюриковичей как ди настический элемент в русском государстве, образовавшемся в При "Краевед-массовик Московской области", 1930, № 1. С.3.

Авторханов А. Мемуары. Франкфурт-на-Майне, 1983. С.347.

А.Авторханов сравнил это высказывание с менделеевским: "В ученых дебатах ссылка на авторитет государя не делает чести ни науке, ни самому государю" (Там же).

карпатье в VI в. Преподавал в ИКП и С.В.Бахрушин, предвари тельно прошедший трагический путь по тайге и в тундре Сибири. В 30-е годы его дореволюционный "патриотизм" пришелся, что назы вается, ко двору, его вызвали из ссылки и назначили сразу профес сором и МГУ, и ИКП.

Профессоров "старой" школы отличали фундаментальность в деталях и отделанность лекций. "Новые" же строили курсы в поле мическом плане, причем полемизировали не только со своими предшественниками, но и с самой историей. "Особенно доставалось "еретикам" внутри партий и меньшевикам вне партии, - пишет слушатель ИКП А.Авторханов. - Помню, как один из них, в под крепление своей критики, приводил стихи, кажется, Демьяна Бед ного, из дореволюционной большевистской "Звезды" по вопросу, "кем ты можешь быть на худой конец, но кем нельзя быть при лю бых условиях". Слов не помню, но зато хорошо запомнил содержа ние:

- будь анархистом, будь морфинистом, будь негодяем, будь разбойником, будь проституткой, но не будь меньшевиком!"46.

На Ямфаке в Ленинграде Древнюю историю вели С.А.Жебелев, И.И.Толстой, Я.М.Боровский, С.Я.Лурье, П.В.Ернштедт и др., вспомогательные дисциплины - О.А.Добиаш-Рождественская. На первый взгляд, казалось, что, хотя и со скрипом, но продолжается традиция основательного исследования, пусть только классовой борьбы. Казалось бы, об этом свидетельствовало и то обстоятель ство, что в 20-е годы было много идеологических проработок исто риков, но не было политических дел историков. Примером может служить состоявшаяся в 1928 г. жесткая дискуссия по поводу книг Д.М.Петрушевского "Очерки из экономической истории средневеко вой Европы" и Е.В.Тарле "Европа в эпоху империализма". Покров ский в статье ""Новые" течения в русской исторической литера туре" писал, характеризуя книгу Петрушевского, что по сравнению с нею даже сочинения Милюкова - настоящая историческая наука.

Что же вызвало такое негодование главы советской исторической науки?

Петрушевский попытался к всеобщей истории с древнейших времен применить общие понятия, свойственные капиталистичес кому способу производства и современному ему социализму, опира ясь на идеи Г.Риккерта и М.Вебера. Так, всякое хозяйство, где есть обмен, купля-продажа, он называет капиталистическим, не делая различия между ним и товарным хозяйством. Он "обнаружил" во енный коммунизм у племен, воевавших с римлянами, и государ ственный социализм в дворцовом хозяйстве римских императоров, создавая своего рода историческую утопию, ссылаясь при этом на утверждение Вебера о том, что и в истории возможны обобщения, но в таком случае они представляют собой "идеальный тип", соот ветствующий действительности лишь в общих чертах. Для Петру шевского главным оказалось не индивидуальность средневековья, а то, в какой мере ему присущи черты типа. "Основные нормы тог Там же. С.352. См. в этой книге очень сочные характеристики профессорско-преподавательского состава.

дашней жизни, несмотря на резко выдержанную индивидуальную печать, на них лежащую, мы находим и в следующую за средними веками эпоху, но лишь в развившемся в полной мере виде".

"Индивидуальная история... накладывала индивидуальный отпеча ток на поместный строй... не закрывавший, однако, их типических черт". "Поместье являлось живым организмом в живом взаимодей ствии... оно никогда не пребывало в состоянии неподвижности, и облик его постоянно менялся"47.

Даже из этой краткой выдержки очевидно противоречие между мыслью историка и действием социологической схемы. Историк - в признании индивидуального. Социолог - в признании повторяюще гося, тождественного. Но реальное в истории - то, что уже осуще ствилось в его единственной возможности, в той, в какой оно осу ществилось. Собственно, в том и заключается коварство истории:

как событие, она осуществилась. Но как проблема она остается, и в этом смысле всегда современна.

Поэтому вполне прав Покровский, критикуя метод применения Петрушевским общих понятий. Другое дело - отвратительный тон полемики и признания ее единственного достоинства, заключающе гося в "откровенном антимарксизме"48. Несколько лет спустя такое определение было бы столь же откровенным политическим доносом, и Покровский вольно или невольно внес в это свою лепту.

Впрочем, как и большинство участников дискуссии, назвавшие положения книги "марксистообразными". Лишь двое выступавших А.И.Неусыхин (прямо и резко) и Е.А.Косминский (осторожно) не поддержали "погромного" тона дискуссии.

К счастью, в 20-е годы за всеми этими определениями еще не маячила физическая расправа. Напротив, было высказано нечто вроде сожаления об антинаучных воззрениях Петрушевского, в чем была доля истины. "А ведь Петрушевского еще в дни легального марксизма, - писал Покровский, - рассматривали как своего или почти своего".

К книге Тарле были предъявлены другие претензии.

Тарле утверждал, что перед первой мировой войной дело в Ев ропе шло не на социальную революцию, а на "гражданский мир";

историк посмел замахнуться на признанный марксистами за истин ный "факт" стремление пролетариата к революции. Как расценила этот "выпад" официальная историография? Признав, что книга на писана с позиций классовой борьбы, Покровский усмотрел ее ущер бность в том, что Тарле осмелился напомнить о силе капитализма.

"Капитализм 1871-1914 гг. и не с таким противником как рабочий класс этого периода не справился бы, - рассуждал Тарле. - И рабо чий класс 1871-1914 гг. даже при меньшей устойчивости неприятеля не рискнул бы на революционное выступление, так как был неуве Петрушевский Д.М. Очерки по экономической истории средневековой Европы. М.-Л., 1928. С.79, 156, 162.

Покровский М.Н. "Новые" течения в русской исторической литературе. "Историк-марксист", 1928, № 7. С. 10.

Там же. С. 16.

рен в себе, не объединен в настроениях, так разнохарактерны были входившие в него слои и прослойки"50.

Если бы этот вывод прозвучал несколькими годами позже, когда утвердилась идея победы социализма в одной, отдельно взятой стране, никто бы и спорить не стал. Но он прозвучал в обстановке все еще слабо теплющейся надежды - по крайней мере в историко-теоретических кругах - на мировую революцию, и потому даже не оспаривался, просто отбрасывался за ненадобностью. Вывод Покровского, хотя и был абсолютно антинаучным, но весьма характерным для полемики тех лет, не стеснявшейся в выражениях для идейной дискредитации: он объяснил заключение Тарле влиянием "зловредной" теории относительности, согласно которой "можно сначала помереть, а потом родиться". Вывод Покровского шутлив, но в каждой шутке, как известно, есть доля правды.

Фактически это звучало предупреждением.

Третья смена парадигм: история производства и тех нологий.

Наступал следующий этап смены исторических парадигм. И как человек, знающий историю, и как историк, погруженный в гущу политической жилни, Покровский не мог этого не предвидеть.

Отголоски такого предчувствия слышны и в этой дискуссии, и еще раньше, в речи не первом съезде историков-марксистов, когда он настойчиво приглашал к изучению истории по принципу производ ственных отношений. Это было на подступах к 1929 г., когда нача лось уничтожение не только крестьянства, но размывание всех об щественных классов, перетасовка всех общественных слоев. В этой ситуации история классовой борьбы, объявленная тотальной (как прежде экономическая история), на историческом поприще подме няется историей производства, историей технологий. И снова по литико-волюнтаристский слом направления исторической мысли приобрел трагический характер разрыва со всеми прошлыми исто рическими накоплениями: расчет на победу социализма без разви тых экономических отношений на базе одной лишь технологии обернулся уже в наши дни упадком и экономики, и технологии, и производства. Остается только удивляться таланту историков и до революционного поколения, и поколения, пришедшего ему на смену в первые пореволюционные годы, которые сумели выпустить в свет поистине уникальные труды типа "Истории техники", первый том которого вышел в 1932 г., или "Агрикультура в памятниках запад ного средневековья" (1936).

В 1929 г. сменилась не только установка для исторических ис следований. Партократическая государственная верхушка присту пила к захвату научных постов. Прежде всего пострадала Академия наук СССР, до того сохранявшая относительную самостоятельность:

Там же. С. 15.

в нее было введено четыре академика-марксиста, затем последовала серия арестов. Нашумело так называемое "дело Платонова". Пово дом к аресту академика послужило хранение им в Библиотеке Ака демии наук (БАН), Пушкинском Доме и Археографической комис сии, которые он возглавлял, якобы недозволенных материалов по истории партии. Целью же этого не доведенного до открытого про цесса "дела", следовательно - неудавшегося, было уничтожение пласта старых ученых. Не отдельных ученых, как это было в на чале 20-х, а именно пласта. По "делу Платонова" было арестовано 115 человек, среди них академики Н.П.Лихачев, Любавский, Тарле, члены-корреспонденты Дружинин, Д.М.Егоров, Яковлев, Бахрушин, профессора В.И.Пичета, Романов, Готье и др.51. Многие из них умерли в ссылке, часть вернулась и продолжала работу в вузах.

Четвертая смена парадигм: требование великодержав ной истории.

Этап, начавшийся в 1929 г., можно считать промежуточным, подготовившим глобальную смену исторических ориентиров, при шедшуюся на 30-е годы, одним из актов которой было открытие в 1934 г. исторических факультетов в университетах. С 1929 г., когда Сталин был уже полновластным хозяином в стране, стало ясно, что сформулированный в свое время принцип приоритетности экономи ческой истории с политической подоплекой не выдержал проверки временем: социализм строился в одной стране, расчет на "мировой пожар" не оправдался. Центр тяжести был перенесен сперва на технологию, затем на политику. С начала 30-х стала готовится жульническая подмена Бога мировой революции Богом русской ис тории.

Как это происходило?

Официальным началом нового курса можно, по-видимому, счи тать письмо Сталина от 1931 г. в редакцию журнала "Пролетарская революция" по поводу публикации в № 6 этого журнала за 1930 г.



Pages:   || 2 |
 

Похожие работы:





 
2013 www.netess.ru - «Бесплатная библиотека авторефератов кандидатских и докторских диссертаций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.